— Смотри-ка, тут девчонка,— сказала она.— Вот уж не думала, что ко мне может постучаться девчонка. А кто-нибудь еще с тобой есть?
— Нас четверо. Один из нас болен.
Старушка распахнула дверь.
— Тогда входи, дитя мое. И остальные тоже пусть войдут. Старуха Нэн никогда не отказывает в крове тем, кто в нем нуждается. Особенно больным. Заходите и садитесь поближе к огню, а в скором времени я вас чем-нибудь покормлю, хотя за вкус не ручаюсь.
Харкорт и Шишковатый подняли аббата и внесли его в хижину, а старуха Нэн закрыла за ними дверь. Хижина была крохотная, но все же немного больше, чем она казалась снаружи. В очаге пылал огонь, рядом лежал запас дров. Пол был земляной, и в стенах зияли огромные щели, в которых свистел ветер, но у огня было тепло и сухо. Перед очагом стоял единственный плетеный стул, а у стены — убогая низкая кровать. В углу был большой, прочный стол, на котором валялись миски, кружки и несколько ложек; там, где стол упирался в стену, лежали стопкой несколько свитков пергамента.
Старуха, что-то приговаривая про себя, семенила впереди Харкорта и Шишковатого.
— Положите его вон туда,— сказала она, указав на кровать,— и снимите с него мокрую одежду. Я сейчас найду овчины, чтобы его укрыть. Бедный человек, что это с ним?
— Мадам, его укусила и поцарапала гарпия,— ответил Шишковатый.
— Ох уж эти злобные твари! — воскликнула старуха Нэн.— Они хуже всех. Такие грязные, что даже дотронуться до них смертельно опасно, и воняют за версту.
Харкорт и Шишковатый уложили аббата на кровать, и старуха Нэн, разглядев его, удивленно сказала:
— Да он из духовных! Как же это его сюда занесло? Здесь таким, как он, вовсе не место.
И она поспешно перекрестилась.
— Он здесь по богоугодному делу,— объяснил Харкорт.— Он аббат из аббатства, что на том берегу реки.
— Аббат! — воскликнула она.— Аббат у меня в доме!
— Ты что-то говорила про овчины,— напомнил ей Харкорт.
— И то правда,— спохватилась она.— Сейчас принесу.
Шишковатый раздел аббата, и старуха Нэн, принеся откуда-то несколько овчин, одной из них обтерла его досуха, а остальными укрыла.
— Он или спит, или в бреду,— сказал Шишковатый Харкорту.— Все время что-то бормочет.
Попугай устроился на спинке стула перед огнем, но старуха Нэн, направляясь к очагу, чтобы помешать в горшке, сердито столкнула его оттуда.
— Откуда взялась тут эта птица? — сердито спросила она.— Раньше ее здесь не было.
— Она с нами,— ответил Харкорт,— Это птица аббата.
— Ну, тогда ладно. Только зачем аббату такая нелепая птица?
— По-моему, она ему вовсе не нужна,— сказала Иоланда,— Она сама за ним увязалась.
Старуха, склонившись над огнем, мешала что-то в горшке.
— У меня сегодня большой день. Весь вечер являются незваные гости. А ну-ка, вылезай оттуда! — прикрикнула она, взглянув в угол.
Все повернулись посмотреть, к кому она обращается. В углу лежало что-то, похожее на кучу тряпья. Куча нехотя шевельнулась, ожила, разогнулась и встала. В пляшущем свете очага блеснули обломки клыков. Из облезлой меховой куртки во все стороны торчали клочья, а на шее болталась веревочная петля.
— Да это наш тролль! — воскликнул в изумлении Харкорт.— Тот, что хотел повеситься.
— Это несчастное бестолковое существо,— сказала старуха Нэн.— Отвергнутое своим племенем, без единого друга на свете. За неимением лучшего он обратился за помощью ко мне. Я хотела отвязать у него с шеи веревку, но он не дался. Он носит ее как знак своего позора и снять никак не соглашается.
Аббат на кровати застонал. Попугай из темного угла забормотал что-то в ответ. Старуха взяла со стола миску, налила в нее что-то из горшка, стоявшего на очаге, и протянула Шишковатому:
— Вот, влей немного в рот своему приятелю. Это согреет ему кишки.
— Он весь горит,— сказал Шишковатый.— Лицо раскраснелось, и лоб горячий. Это яд, который попал в раны. Я втер в них мазь, но толку от этого мало.
— Яд нужно обезвреживать изнутри, а не снаружи,— сказала старуха Нэн.— Возьмите-ка все по миске и поешьте похлебки, что стоит на огне. И ты тоже,— сказала она троллю.— Тебе тоже надо подкрепиться. А пока вы будете есть, я приготовлю для вашего аббата питье, которое поможет ему бороться с ядом. Подвинь-ка стул вот сюда,— сказала она Харкорту,— залезь на него и достань из-под крыши то, что я скажу.
Харкорт поднял глаза и увидел, что под самой кровлей висят аккуратные пучки трав и кореньев.
— Я все туда вешаю, чтобы уберечь от мышей, они тут кишмя кишат,— пояснила старуха.
Харкорт пододвинул стул, залез на него и принялся подавать ей травы, на которые она указывала.
— Ну вот,— сказала она наконец,— думаю, этого хватит. Я тут буду кое-что напевать про себя, пока питье варится, так вы не обращайте внимания. Не думайте, пожалуйста, что это просто старушечья блажь. Так сказано в рецепте, и хоть я подозреваю, что все это совсем лишнее, все-таки никогда не пропускаю ни единого слова — а вдруг и в самом деле так надо?
