В павильоне было уютно. По стенам и потолку круглого помещения вилась мощная ветвь какой-то неизвестной Кир-Кору лианы с рыхлыми гроздьями мелких, как у бальджуанской гречихи, белых цветков. Возвышение у стены, обращенной к озеру, занимала ратановая мебель: овальный стол на восемь персон и соответствующее количество искусно сплетенных легких кресел. Справа — тоже на возвышении — лоснился глянцем музыкальный синтезатор, закамуфлированный под старинный белый рояль; слева торчал типовой терминал по соседству с типовым дачным баром, в двух шагах от которого светился, играл мерцанием, иногда поворачивался вокруг оси, помигивая сменой изображений, многоцветный видеококон.
Чтобы не мешать эварху, Кир-Кор бесшумно подсел к столу, приготовился ждать. Видеококон лопнул, обнаружив под угасшим фантомом радужной скорлупы мягкое кресло и сидящего в нем Михаила Полуянова с забинтованной головой. Михаил ел какую-то розовую массу, вычерпывая ее ложкой из металлического фиала; ел без аппетита, морщась то ли от отвращения, то ли от боли. Розовая капля упала на его белоснежную латиклавию, целомудренно украшенную двумя синими полосками, сбегающими от плеч к подолу, — не замечая этого, Михаил продолжал скрести ложкой металл.
— Помочь? — спросил Кир-Кор.
Эварх вскинул на него вопрошающий взгляд:
— В смысле?..
— Хочу попытаться унять твою боль. Если позволишь.
— Моя боль такого рода, что лучше ее не трогать. Ты был в госпитале? Как там у них?
— У каждого по-разному… Но главное — критическая точка позади. Как на Форуме? Ледогоров в каком состоянии?
— В активном, спасибо. Только что отзвучало его приподнято-бодрое обращение к участникам Большой Экседры. Когда я гасил видеококон, речь держал спикер Форума Юрмед Вертоградов.
— Я помешал тебе следить за полемикой? — обеспокоился гость. — Извини…
— Суть предложений фундатора такова, что мне не нужно следить за реакцией зала — она предсказуема.
— В чем же суть? Если не секрет, конечно.
— Не секрет. — Полуянов снова поморщился. — Хочешь чего-нибудь съесть? В холодильном отделении бара я обнаружил неограниченные запасы клюквенного фраппе.
Кир-Кор ясночувствием уловил, что у эварха задета система тройничного нерва — Михаила мучили приступы боли в районе темени и виска.
— Благодарю, я сыт. После собеседования с юристами и представителями МАКОДа я имел честь отобедать в обществе офицеров эсбеэсэс.
— Пока ты приятно беседовал и безопасно обедал, мы с помощью аэрокранов приводили в порядок верхушку «Ампариума», двадцатый этаж, — сообщил Михаил. — Восстановили звезду, мачты связи… А стеклянную панель с голозадым дуэтом по просьбе фундатора вынули целиком и перенесли в госпитальную оранжерею.
— Я знаю.
— Наведывался?
— Нет. С какой стати?
— Что ж так?
— Теперь к ним пусть наведывается Мировой Трибунал.
— Раньше Трибунала к ним наведается Департамент по делам социального обеспечения.
— Пенсионный отдел, — добавил Кир-Кор.
— Угадал. Теперь они — инвалиды пространственного катаклизма в сидерической стадии развития цивилизации. Пока не вызволят их из стекла, никаким трибуналам они, сударь мой, неподсудны, вот ведь в чем дело.
— Медики и физики что-нибудь придумают, — уверенно предположил Кир-Кор. — Уж как-нибудь извлекут.
— Прогноз физиков оптимизма не вызывает, — возразил эварх. — По их мнению, на границе стекла и плоти возникла и продолжает быть какая-то топологическая аномалия. Все там перемешалось на субмолекулярном уровне. Скажи честно, как у тебя это получается?
— Не знаю. Но в тот момент я испытывал сильное, острое чувство… С большим зарядом возбуждающей энергии. Я не знал, что смогу на кого-нибудь так… так…
— Гневаться, — подсказал Михаил.
— Нет, не то. Я знаю, что такое гнев у землян. Это что-то ужасное — буйное и слепое… Я не был слепо гневен, потому что в тот момент я их презирал.
— Это, наверное, еще хуже.
— Да, страстно и горячо презирал! Но почему это хуже?
— Когда у нас говорят о презрении, обычно сопровождают его эпитетом «ледяное», — заметил эварх.
— Возможно, мое было смешано с возмущением?.. — Неуклюжесть собственных объяснений смутила Кир-Кора. — Такое странное, сильное, острое чувство внове для меня.
— Старая штука смерть, а каждому внове… — угрюмо произнес Полуянов.
— Не понял… Ты это к чему?
— Ни к чему. Просто пришла на ум фраза Тургенева. Мало ли что иногда приходит на ум. «Как хороши, как свежи были розы».
— Ну, а… все-таки? Если откровенно?..
— Откровенности захотел? Ты испытывал классический гнев, свойственный землянину, однако не хочешь в этом признаться даже самому себе. Испытывать возмущение, гнев не зазорно, грагал. А вот обращаться с холодным презрением следует куда осторожнее.
— Но я говорил о горячем! Маракас…
Эварх не ответил — приступ боли согнул его в кресле. «Возьму еще один грех на свою тотально виноватую перед МАКОДом душу», — решился наконец Кир-Кор. Скрытно возбудил натруженное за день ясночувствие и сделал несколько пси-волновых уколов в ствол воспаленного нерва.
