Но вследствие болезни что-то надломилось в Антонине. Она перестала вставать и потребовала памперсы. Это опять отозвалось болью о Юрочке, и, вместо того чтобы пойти за памперсами, Людмила опять поехала в подвал. Там ее приняли как родную и сказали, что почти нашли, остались формальности и к Новому году она обнимет своего внука. Предложили чаю, но Людмила отказалась, она спешила обратно. Нехорошие предчувствия закопошились в ее сердце: а ну как на органы? Как узнать: может, Юрочки уже на свете белом нет. Вместо памперсов она пошла в церковь и там поставила свечки – во здравие Юрочки, и во здравие Антонины Михайловны, и во здравие Лизаветы Петровны. Это были самые главные для нее сейчас люди.
С большими пакетами детских памперсов (взрослых не нашла) она подошла к подъезду. У подъезда стояла ее дочь Света и смотрела на нее, как на убийцу.
– Света, Господи, ты откуда?
– От верблюда, – ответила дочь. – Где мой сын? А-а-а, – она увидела памперсы, – вот ты его где держишь?
– Как ты меня нашла?
– Это тебя интересует? А меня интересует, где мой сын?
Подъехала большая машина, Людмила не знала, как называется эта марка, но знала, что очень дорогая. Из нее вышел артист, с пакетами.
– Людмила, – сказал он, – я к матери на полчаса, вы можете погулять. Но не больше, у меня спектакль.
Он достал связку ключей и перед дверью, неловко придерживая свои пакеты, нажал кнопку тем, что в народе называется пупочкой. Света стояла, открыв рот. В отличие от темной матери она хорошо знала этого актера.
Он уже входил в дверь, как вдруг остановился:
– Подержите, пожалуйста, пакеты.
Света бросилась первой, да Людмила и броситься не могла – она держала памперсы.
– Это моя дочь, – сказала она глухо, – Светлана.
Артист искал по карманам и нашел: мобильный телефон. Протянул Людмиле. Та неловко ухватила аппарат краем ладони.
– Я сейчас позвоню вам, а вы оставите в памяти мой звонок, поняли? И мы будем на связи. А потом вы мне позвоните, ясно?
– Ясно, конечно, – подтвердила Света, навесила на мать еще два пакета, которые держала в руках, и занялась телефоном.
Млея от счастья, она дождалась звонка, ответила кокетливо, потом что-то нажала, и в руках артиста зазвонил его аппарат.
Света хохотала в голос:
– Прелесть какая! Ну кто поверит, с кем я говорю.
«Артист… черт, как его зовут, у Светки спрошу», – Людмила еле удерживала свои пакеты. А Светка разрумянилась, опять звонила и опять хохотала. Артист был польщен, но виду не подал. Он забрал свои пакеты и наконец ушел в дверь подъезда, которую все это время он удерживал ногой.
– Мама, как это получилось?
– Начали бомбить…
– Как ты попала в его квартиру?
– Это не его квартира. Это его матери. Она певица.
Лицо Светы сияло.
– А сколько он тебе платит?
– Как-то неопределенно – дает деньги на еду и лекарства, а что останется – мол, это мне.
– Мать, ты дура. Ты с такими людьми работаешь! Ну-ка, пойдем поговорим. Да что ты вцепилась в эти памперсы? Зачем ты купила девчоночьи, с цветочками: все-таки Юрочка мужик, а не баба. Надо было с машинками.
Людмила рухнула на скамейку. Разговор предстоял долгий – получаса не хватит.
Света начала банально тянуть из матери деньги. Людмила отдавала ей все, самой ей ничего не нужно было – еда и сон обеспечены, а на метро она беззастенчиво брала хозяйкину карточку москвича и проходила.
Она рассчитывала, что дочь займется поисками Юрочки, но дочь не торопилась. Она осваивалась в столице.
Тем временем Антонина Михайловна чувствовала себя хуже и хуже. Людмила ее умоляла:
– Тоня, ну встань же ты на ноги!
– Не могу.
– Ну не придумывай, симулянтка.
– Не могу.
– Я тебя подхвачу, если что. Я сильная.
– Еще бы – с такой жопой!
– Ну вставай.
– Дай руку. Нет, не надо.
– Встань, а я тебе коньячку дам.
– Шантажистка! Не могу.
В кресле перед телевизором Антонина просиживала целые дни. Пульт не слушался ее слабых пальцев и падал на пол.
– Людка! – раздавался крик. – Быстро! Немедленно!
Людмила моментально выскакивала из душа или из сортира. Поднимала пульт и возвращалась в исходное положение. Антонина тоже возвращалась в исходное положение, но пальцы не держали и пульт падал опять.
– Людка! Зубы!
Людмила засовывала ей в рот челюсть.
– Пиццу!
Людмила делила пиццу на маленькие кусочки и начинала скармливать, как маленькому ребенку.
В это время всегда звонил телефон. Людмила брала трубку, но звонил мобильный. Людмила в сердцах запихивала хозяйке сразу два куска, и та давилась. Пока она жевала, Людмила успевала найти телефон и ответить на звонок. Чаще всего звонили подруги и просили Тонечку к телефону.
Людмила выгребала изо рта Антонины непрожеванную пиццу и подносила аппарат к ее уху.
– Але, – напряженным голосом произносила она, – кто это?
Потом, чаще всего расплывалась в улыбке и неожиданно высоким тенорком начинала говорить: «Ну конечно, буду рада, только заранее, ну хоть за часок, о чем речь – буду страшно рада».
Давала знак убрать телефон от уха и говорила:
– Сейчас этот идиот придет… Быстро причеши меня и шарф, шарф, большой шарф, чтоб рожу мою видно не было.
