Подмастерье совет его запомнил. Позвали парня в зал, и судья его спрашивает:
— Получил ты кошелек, вышитый жемчугом, и девяносто девять гульденов?
Парень в ответ только посвистывает да правой рукой усы поглаживает.
Бился с ним судья, бился, да все попусту. Устал он и говорит:
— Видать, этот подмастерье тронутый. Ничего с ним не поделаешь.
И как крикнет на него:
— Убирайся отсюда!
Не заставил подмастерье эти слова дважды повторять и выскочил из зала. А за дверью его уж стряпчий-плут догоняет. Он и сам не ждал, что работнику повезет, но решил за совет деньги получить.
— С тебя половина приходится! — говорит стряпчий.
Подмастерье в ответ лишь посвистывает да усы правой рукой поглаживает.
— Ах ты плут! — заорал в сердцах стряпчий. — Я тебе покажу!
Но парня уж и след простыл. Идет, радуется. Ловко же он двух плутов вокруг пальца обвел!
— Не поменяешься ли со мной? Твои кони куда больше к моей карете подходят, а мои — к твоему плугу!
— Может статься, — отвечает крестьянин. — Только мне мои кони хороши, твоих мне не надо.
Помещик не отстает, знай бубнит:
— Давай меняться, не то худо будет!
Наседал он, наседал. Надоело крестьянину слушать, он и говорит:
— Давай так сделаем: кто из нас лучше соврет, тот чужих коней получит. Вместо одной, собственной упряжки станет у него две.
Обрадовался помещик, решил, что уж в этом-то деле он над крестьянином верх возьмет. Врать-то он был мастак!
— Тебе первому начинать, — говорит крестьянин.
Стал тут помещик рассказывать:
— У батюшки моего было семь табунов кобылиц. И столько они молока давали, что на молоке этом вместо воды семь водяных мельниц вертелись и все зерно в стране смалывали.
— Может статься, — отвечает крестьянин. — А у моего батюшки столько пчелиных ульев было, что он и сам им счет потерял. Проживи батюшка на свете пятьсот лет — и то ему их не сосчитать. Вот велел он мне как-то его пчел покараулить. А одна пчела вечером в свой улей не вернулась. Заметил это батюшка и послал меня пчелу искать.
«Пока пчелу не найдешь, домой лучше не возвращайся», — говорит. Бродил я по всему белому свету, пчелу искал, но нигде ее найти не мог. Собрался я тогда с духом, на небо полез и все небесные ульи обыскал. Только нашей пчелы нет как нет. «Ну, — думаю, — не иначе она в аду». Спустился в ад, да снова попусту, и там пчелы нет. Опечалился я и обратно на землю поднялся. Иду по лесу, и как вы думаете, кого я там на лесной дороге увидал?! Мою пчелу! Запряг ее какой-то крестьянин в телегу вместо вола. Вола-то его волк задрал! Вот и заставил он мою пчелу телегу с хворостом тащить! «Эй, добрый человек! — закричал я. — Зачем ты мою пчелу в телегу запряг?! Ну-ка, выпрягай ее скорее!»
Послушался крестьянин, слова дурного не вымолвил. Видно, боялся, что достанется ему! Ну, взял я пчелу и вижу: натерли постромки ей рану на спине. Присыпал рану землей, и рана тут же зажила.
Увидал батюшка пчелу, до того обрадовался. И говорит:
«Расскажи-ка, что ты на небе и в аду видел». — «Ну и диковин я там насмотрелся, — сказал я. — Поглядел бы ты, какие на небе порядки! Крестьяне за длинными столами сидят да сладкое вино попивают. Ну, а в аду помещики разгуливают, и черт их на вертеле по очереди поджаривает».
Не выдержал тут помещик и как закричит:
— Врешь! Врешь!
— Этого только мне и надо! — расхохотался крестьянин. — Значит, вороные — мои!
Досталась крестьянину упряжка помещичьих коней. А помещику пришлось самому в карету впрягаться и ее на себе домой тащить.
— Добрый день, дорогой земляк! Хороша нынче погодка! Ты, поди, дивишься, что я траву на себе тащу. Так ведь у каждого свое бремя. Своя ноша не тянет!
Однако люди не очень-то любили с ней толковать. Как завидит ее кто, лучше изрядный крюк в сторону сделает, окольной дорогой пройдет, чтобы с ней не встретиться: ведьмой ее считали.
Однажды утром шел по лесу юноша. Солнышко светит, птицы поют, листву прохладный ветерок перебирает… Хорошо утром в лесу! Шел юноша, шел, и ни один человек ему по пути не встретился. Вдруг видит — стоит на коленях старушка, серпом траву срезает. Котомка у нее уже битком набита. А рядом с котомкой две корзинки стоят с дикими грушами да яблоками.
— Матушка, — подивился юноша, — как ты все это унесешь?
