— Неведомо мне это… — Свара покачал головой. — Коли обращались с девкой так, как Мстиша сказывал, то им все одно, наши это али нет. В отказ злодеи пойти могут. То обида великая и вира с них за одно лишь пошибание положена. А за насилие над свободной по церковному Ярославову уставу пять гривен серебра полагается. И это токмо самой девице за сором, а надобно и митрополиту столь же, а от князя ему казнь. Я не толкую про боярских дочерей — за них золотом плата… Да и с толочных вира немалая. Коли Тимка лежит в беспамятстве, да с Антипом что свершили, то могут молвить они, что знать не знают про отроков сих, и на осмотр ушкуя не пустить. Мощь наша им неведома, потому помыслить могут, что в веси с ними никто сладить не в силах. А спрос такой упредит их, и кровушки побольше прольется. Рискнешь без силы отяцкой в полон гостей взять, что за столом у нас сидят? А коли на ушкуе уйдут без них али торговаться зачнут, нож к дитятям приставив?
— Нет, пожалуй, пока не буду твердо уверен, что за нами сила. А то, что мы хлеб… ну не хлеб, так другие яства с ними делили?
— Сам помысли, ежели гость будет в твоем доме над тобой сильничать, стерпишь ли?
— У нас другие законы были, по которым я и тронуть никого не смел, даже при защите своей, — скривился Иван.
— То разбойные люди для себя придумали законы те, — покачал головой в ответ Свара. — Сам про купцов какие мысли держишь?
— Не нравятся мне они, иначе прямо сейчас бы спрос учинил. Ну ладно, я к гостям, воеводу с Петром постараюсь упредить, чтобы вышли они и решили все окончательно, — вздохнул Иван и добавил: — Трудно мне еще понять, какими законами тут люди живут. — Потом немного потоптался на месте и, вскинув голову, протяжно вывел:
Твердой поступью полусотник вступил в дружинную избу, продолжая нарастающим голосом выводить песню, а спустя несколько минут уже было слышно, как ему начали подпевать другие голоса. И не только переяславские, но и новгородские…
Закончили пировать, когда небо на востоке начало уже розоветь. Наорались песен до хрипоты, не давая заснуть веси, даже младшие братья Онуфрия принимали в сем песнопении участие, фальшивя густыми голосами. Наконец новгородский купец поднялся, хлопнув ладонью по колену, и поклонился хозяевам, обведя вокруг осоловевшими глазами.
— Благодарствуем за угощение, пора и честь гостям знать. Эхма… — покачнулся Онуфрий. — И вы к нам заглядывайте по приезде в славный Новгород.
— Одно дело к вам осталось, — тоже поднялся воевода. — Весть нам дошла, что на ушкуе твоем людишек наших силком держат и непотребства над ними учиняют. Что ответишь на это, купец?
Мгновенно подобравшийся Онуфрий поднял тяжелый взгляд на Трофима, а его сотоварищи сразу обступили купца с двух сторон.
— Твои людишки? — Купец натужно удивился. — Откель бы я их взял?
— Мальчонку и девчушку подобрал ты в понизовьях, — продолжал спокойно смотреть на того воевода.
— Ах эти, кх-хе… — засмеялся Онуфрий. — Да то разве людишки? Отроки болезные это были, спасти мы их желали. Знать не знал, что ваши они. Мальчонка тот без памяти был, а девица умом тронутая, молчала всю дорогу. Я лишь рад буду их тебе на руки передать.
— Да? А верно ли, что не чинил ты над ними непотребств?
— Да как ты… Слово свое купеческое даю в том! — побагровел новгородец. — Сей миг забирай их с ушкуя… Ох, не допустят тебя вои мои на него, наказ строгий имеют никого без личного дозволения не пускать.
— С берега крикнешь, чтоб свели с судна сих отроков, согласен?
— Да… крикнуть-то я крикну, однако не согласятся людишки мои на это. Помыслят, что под угрозой меня держат. Самому мне надобно на борт подняться, а… вот братишки мои с вами останутся.
— Добре, пойдем. Токмо и я с десяток воев с собой позову. — Трофим степенно поднял с лавки шлем, забросил развешенную в углу кольчугу на плечо и молча вышел в сени. Онуфрий ухмыльнулся, кивнул остальным переяславцам, подтверждая свое согласие с вышесказанным, и попытался выйти следом за воеводой. Однако его со всей вежливостью попросили немного подождать.
