«Вот только что теперь делать по приходе в весь? — размышлял Иван, не глядя на допрашиваемого и переводчика. — Судя по всему, придется таранить оба судна, стоящих довольно близко. Иначе прорвутся буртасы и утекут, чего не следует допускать ни в коем разе. Те трое-четверо, что сбежали, еще сослужат хорошую службу: ими потом можно попугать отяков для большей консолидации… А вот остальных буртасцев надо добивать, а сотника особо. Иначе он может привести еще одну, более сильную рать, от которой уже не отбиться…
— Скажи, Ишей, — прервал затянувшееся молчание воевода, — о чем твоя самая заветная мечта? Чего ты хочешь? Неужели сладких женщин, много золота и вина, как остальные твои земляки? Ох нет, вино Аллах запрещает вкушать… Тогда перебродивший кумыс или крепкий мед?
— Он сказал, что тебе этого не понять, — закашлялся Алтыш, видимо упустив некоторые подробности перевода.
— Скажи ему, что я запомнил некоторые слова, которые ты мне как-то говорил. В том числе и выражение «вонючая собака», — засмеялся Иван.
На лице Ишея после смеха воеводы проступила смесь удивления и какой-то обреченности, и он спросил на чистом древнерусском языке, в котором лишь одни переяславцы могли бы уловить легкий акцент:
— Тщетно ты речи свои на меня тратишь. Что те до помыслов моих? В бою ты меня заяти — так не медли, пускай под нож али выкуп требуй. Токмо не будет тебе выкупа от родичей моих. Один я яко перст. Злата у меня нет, и не нужен я никому на этом белом свете. А вот отчего ты слова мои, коими поношу тебя, сносишь без гнева и смеешься над ними?
— От… куда ни плюнь, всяк русский язык разумеет, — в сердцах махнул рукой воевода. — Только я один, похоже, хуже всех на нем говорю…
— Отличие есть в том, как речи ты ведешь, но не удивлен я, — качнул головой Ишей. — Всякое племя славянское на свой лад глаголет, но понимают они друг друга. Пойму тебя и я.
— Ну что ж, давай тогда отпустим нашего толмача, — кивнул на Алтыша Иван. — Иди пока, десятник, поработай на весле… А что, у вас многие ратники понимают язык наш?
— Нет, воевода, токмо десятник, родич его малость да я. Более нет никого. Я много языков знаю, Идель как свои пять перстов изучил, Чулман вдоль и поперек исходил, на Днепре многажды бывал. Даже в Царьград меня заносила судьбинушка. Так что тебе до того, о чем мечтаю я?
— Предложить тебе хочу я то, что может тебя заинтересовать. Сказал мне десятник, что не простой ты человек, грабить ты не грабишь, девок не сильничаешь… Сидишь себе тихо на лодье, однако воинская доля в добыче у тебя двойная. С чего бы?
— За знания мои, за то, как с лодьей управляюсь, про языки я тебе сказывал, а этим из многих бед могу вызволить… Токмо не мысли, что я такой тихий, многое было в жизни моей и худого, и доброго.
— Все мы не без греха, малого или большого. Не знаю, как начать… ты не подумай, что купить тебя хочу, ты мне не для службы какой нужен… а весь, целиком, с потрохами, значит. Чтобы мои цели твоими стали, а уж перейдут ли твои мечты ко мне, это лишь от тебя зависеть будет. А на твое возможное «нет» отвечу так. Отпущу я тебя через пару-тройку месяцев, как твоих всех побьем. Живым и здоровым. Даже доставлю куда-нибудь в людное место. Оправдывайся потом сам перед своими, что ты тут так долго делал и почему выжил, когда в плен попал. Может, и впрямь был молодцом, а может, и других сдал… Да-да. Вот те и «хмы». Ну да ладно, начну сначала. Вот смотри… — Иван развернул заранее заготовленный лист бересты и быстро стал чертить на нем контуры рек, морей и проговаривать вслух то, что наносил на карту: — Вот Волга, Итиль или Идель по-вашему. Вон та маленькая загогулина Ветлугой будет, а мы на ней вот тут находимся. Вол… Идель впадает в Каспийское море — не знаю, как вы его кличите…
— Хвалисское али Хазарское…
— Ага, через горы Черное море, оно же Русское, вот примерно так, Днепр туточки… — Рука Ивана неровно пририсовала Крымский полуостров и несколько рек, впадающих в море.
— Греки его Понтом Эвксинским прозывают али просто морем…
Первые пять минут Ишей поправлял некоторые линии и подсказывал Ивану, как называется то или другое место на карте, а потом только слушал с горящими глазами, не сводя глаз с бересты. Моря и океаны, красочно описываемые воеводой, вставали перед ним как живые, огромные хребты заслоняли своими вершинами небосвод, и невиданные звери поднимали хоботы и бивни, трубя в прозрачное небо далекой Африки. Могучие носороги и гривастые львы, черно-белые полосатые зебры и стада антилоп. Когда были упомянуты двугорбые верблюды, то оказалось, что они для Ишея что лошади. Он на них часто катался в детстве, поэтому такой штрих только придал правдивости рассказу. А стоило воеводе упомянуть безбрежные стада бизонов, показав место на карте, где они пасутся, Ишей не сдержался и стал, глотая слова, пересказывать свою историю про неведомую землю.
