Сашка подсадил старика на печь и снял со стены гитару. Ленты на грифе запылились. Струны зазвенели жалобно под уверенной Сашкиной рукой. Настроил он их на минорный лад, переглянулся с Марфой, испрашивая ее согласия, и, лишь только она кивнула, в комнате затих всякий шорох. Аккорд прозвучал смело, и Сашка начал первым старинную песню о разбойничках.
И тогда Марфа-трактирщица подперла голову рукой, полузакрыла глаза и вступила в неторопливый лад Сашкиной песни. Так вдвоем они и закончили первый куплет:
Макар поднялся и перевел взгляд с запевалы на Марфу. Ну и поет эта неприметная с виду женщина! Голоса набирали силу, смелели. Макар и сам не заметил, как стал подтягивать взрослым:
Сашка одобрительно кивнул и улыбнулся Макарушке, а Марфа… та и не глянула ни на кого из-под полуприкрытых век, бровью не повела, рукой не шевельнула. Последний куплет:
она начала сама, и так взлетел ее голос, столыко несказанной боли, любовного томления прозвучало в нем, что Сашка смолк, дал ей спеть куплет одной, и лишь струны под его пальцами рокотали все жалостней. Суровый Степан стал еще угрюмее и, не дослушав до конца, нетерпеливо потянулся к бутылке.
В его резком жесте было столько злобы и грубости, что у Макара вдруг заколотилось сердце. Вспомнились ему сплетни про девушку Тоню, некогда жившую в лесном трактире, про ловкую Марфу Овчинникову и удальца Сашку, ее дальнего родственника. Бог весть до чего может довести этих лесных людей старинная, бередящая душу песня! Макару чудилось, что вот-вот откроется всем какая-то горькая сердечная тайна, вырвутся из сердца отчаянные и злые признания, от чего все переменится в атом лесном доме…
И тут неуловимо быстрым, предостерегающим движением Марфа перегнулась через стол и прижала рукой гитарные струны. Оборвалась мелодия. Степан выронил бутылку, перескочил через лавку и притаился у дверей, чутко вслушиваясь в звуки со двора. Там цепной пес захлебывался лаем, шла возня у ворот, скрипнул снег под окнами… Через миг кто-то ступил на заснеженное крыльцо. Раздался требовательный негромкий стук в наружную дверь.
— Чекисты! Ихняя повадка! — шепнул Артамон.
Сашка мигом вынул из кармана свой револьвер и сунул в миску с остывшими щами. — Потом в сени неприметно вынесешь! — шепнул он хозяйке. Степан отодвигал засовы, впускал новых гостей…
Не задерживаясь в сенях, три вооруженных человека вступили в горницу. Первый — кожаная тужурка, меховой воротник, револьвер в кобуре, фуражка. Двое — солдатские папахи, винтовки, старые валенки. У кожаного — белые бурки. Поднял оброненную Степаном бутылку, посмотрел на свет.
— Что же так сразу и притихли? Песни попевали, самогоночку попивали, и вдруг такая тишина? За гостей нас не признаете?
Сменил шутливый тон на деловой:
— Ну коли пришлось потревожить пир, прошу внимания. Хозяева нам давно известны, а вновь прибывшим придется предъявить документики. Вы кто? повернулся начальник к Макару.
От одного слова «чекисты» Макар чуть не упал со скамьи. Похолодела спина, хотя сидел он прижавшись к печи. Мелькнула мысль, как поведут его длинным коридором с каменным полом…
— Вы даже отвечать не хотите, молодой человек?
Марфа сердито крикнула мальчику:
— Чего молчишь, чучело? Оглох, что ли? Кажи начальнику справку!
Макаркина шубейка висела на гвозде у двери. Марфа сама достала и протянула начальнику школьную справку. У начальника удивленно дрогнули брови.
— Так тебя звать Макарием Владимирцевым? Ты из Кинешмы? Очень приятно с тобою встретиться, так сказать, лично. Что ж ты тут поделываешь, в лесу? Давно здесь? Не скучаешь?
Макар и вздохнуть был не в силах. Сашка не выдержал:
— Вы бы, гражданин военный, мальчонку зря не пугали Сами видите, сомлел со страху. Ему ведь четырнадцать лет всего…
Кожаный начальник с любопытством посмотрел на Макаркиного защитника. В горнице стало очень тихо, никто шевельнуться не смел.
— А вы кто такой, господин адвокат? Дайте-ка ваши бумаги.
Овчинников пересек комнату, протянул документ с оттиснутым в углу фиолетовым штампом: «Яшемокая трудовая сельскохозяйственная религиозная община-коммуна». Военный спросил почти ласково:
— Вы не родственник конскому торговцу Ивану Овчинникову?
— Брат родной.
— А лошадки, которых вы сопровождаете, чьи?
— Были казачьи, станут монастырскими, а пока я за них перед братом в ответе.
— По нашим сведениям, лошади приобретены… сомнительным образом. Придется кое-что проверить… У кого куплены?
— Кто продавал, тот знает. А других это не касаемо.
— Ого! Ну нас-то, положим, все «касаемо». Где-то, значит, фронт переходили? Оружие имеете?
