Вообще-то в паспорте у него стояло имя Иван. Однако его уже так давно никто не называл по имени, а уж тем более — по отчеству, что он и сам стал потихоньку забывать, как его нарекли родители. Соседи и собутыльники из-под гастронома на углу звали его Вонюшей, нарочно выделяя при этом «о». Вонюша на кличку отзывался, хотя она ему и не нравилась. «У-у, жидюги пархатые», — ворчал он под нос, непонятно кого при этом имея в виду — все знакомцы были русскими, а евреев Вонюша отродясь не видывал. Но ругаться таким образом Вонюше нравилось. Потихоньку, конечно — не хватало еще, чтобы кто-нибудь из мужиков услыхал, как его таким словом честят, да не вмазал бы по морде. А что вмазал бы — в этом Вонюша не сомневался. Хуже ругательства Вонюша себе просто не представлял. Конечно, каких-нибудь полгода назад он обошелся бы рутинными тремя этажами, но теперь…Теперь Вонюша знал Правду. И Правду эту открыл ему ГриГорий. Да-да, именно так, с Двумя Заглавными Буквами. Ибо ГриГорий был Большой Человек.
Вообще-то в паспорте у него стояло имя Иван. Однако его уже так давно никто не называл по имени, а уж тем более — по отчеству, что он и сам стал потихоньку забывать, как его нарекли родители. Соседи и собутыльники из-под гастронома на углу звали его Вонюшей, нарочно выделяя при этом «о». Вонюша на кличку отзывался, хотя она ему и не нравилась. «У-у, жидюги пархатые», — ворчал он под нос, непонятно кого при этом имея в виду — все знакомцы были русскими, а евреев Вонюша отродясь не видывал. Но ругаться таким образом Вонюше нравилось. Потихоньку, конечно — не хватало еще, чтобы кто-нибудь из мужиков услыхал, как его таким словом честят, да не вмазал бы по морде. А что вмазал бы — в этом Вонюша не сомневался. Хуже ругательства Вонюша себе просто не представлял. Конечно, каких-нибудь полгода назад он обошелся бы рутинными тремя этажами, но теперь…Теперь Вонюша знал Правду. И Правду эту открыл ему ГриГорий. Да-да, именно так, с Двумя Заглавными Буквами. Ибо ГриГорий был Большой Человек.
Встретился с ним Вонюша случайно. Как-то раз гулял Вонюша поддатый. И пригулял он в непонятное место, где была какая-то площадь (имени кого-то, Вонюше неизвестного) и на площади — толпа. Толпа была шумная, в центре ее возвышался помост, а на помосте стояло несколько человек. И еще была там милиция. Прохожие толпу обходили, а милиция — охраняла. Милицию Вонюша не любил и боялся, поэтому постарался тоже уйти. Но ноги сыграли с ним скверную шутку — куда бы он не пытался направиться, они упорно приводили его обратно — к фонарному столбу. Да еще и предательски разъезжались в разные стороны. Так что пришлось Вонюше философски вздохнуть, покрепче ухватиться за столб и послушать, что умные люди с помоста вещают.
Вещали они по очереди и все больше непонятными словами. Однако то, что Вонюша ухитрился понять, было просто кошмарно (прошу простить автора, сам-то Вонюша таких слов не знал. Он без слов ужаснулся). Если отбросить всякую заумь типа «национального состава» и «интернационального сионизма», картину ораторы нарисовали следующую: Россия в опасности. Россиян обманули, ввергли в нищету и продали иностранцам нехорошие люди, которые называются «жиды» и «жидомасоны». Эти самые жидомасоны всех русских ненавидят, обманывают и всячески притесняют на каждом шагу. Они пролезли во все учреждения, в правительство, в Думу и все подряд продают иноземцам, которые тоже жидомасоны, но тамошние. А еще они уехали в свой Израиль, который тоже не их, а арабов. И там они теперь бедных арабов угнетают и убивают, но при этом и Россию в покое не оставили, а продолжают оставаться в правительстве и на телевидении (которое оратор красиво и раздельно назвал Тель-а-видением), и продавать все, что осталось, хотя ничего и не осталось.
Слово «жиды» было Вонюше знакомо. Так ругался иногда его отец. Но Вонюша всегда думал, что это синоним слова «жадины». И в школе тоже все говорили: «Что, мол, зажидился, да?». Но жиды оказались страшными и коварными. Вонюша поспешно оглянулся, словно проверяя, не подкрадываются ли жиды сзади, но сзади подкрадывался только милиционер. Он подошел и, хмуро наблюдая за эволюциями вонюшиных ног, спросил:
— Ты чего тут? Вонюша хотел обьяснить, что он тут ничего такого, но винные пары и врожденная скромность не позволили. Он лишь смог выдавить из себя:
— Слушаю…
— А-а, — как-то странно протянул милиционер, — Так ты из этих… — Несмотря на хмель, Вонюша мигом сообразил, что «этих» милиционер то ли опасается, то ли уважает, во всяком случае, похоже, что не трогает. И поспешил подтвердить:
— Ну да…
— Поня-атно… — неопределенно протянул милиционер. Вонюша решил, что он еще сомневается в его, Вонюшиной, принадлежности к «этим» и в подтверждение своих слов завопил пропитым басом:
— Веррррна! Доло-о-ой!! — И тут же увидел, что попал впросак. Толпа в этот момент затихла и напряженно слушала очередного оратора, поэтому хриплый рев Вонюши прозвучал, как выстрел «Авроры». Сотни глаз повернулись к нему и заметил в этих глазах Вонюша, что сейчас его будут бить. Видимо, кричать не надо было или же надо, но не «Долой», а, например, «Ура» либо «Даешь»… В тоске и замешательстве повернулся он к милиционеру, но тот, весь налившись черной кровью от столь беспардонного обмана представителя власти, уже готовил свой резиновый демократизатор. Вонюша закрыл глаза…
— Эй, ты, который у столба! Ты против? Вонюша с закрытыми глазами мучительно рассуждал, «за» он или «против». Чувство опасности донельзя обострило его мыслительные способности и он отчаянно выпалил:
— За! За я ц-ц-ц…(это уже просто стучали его зубы)
— Чего? — не понял задавший вопрос человек с трибуны, — Какой заяц? А ну, давайте его сюда…
Опешившего Вонюшу чуть ли не на руках передали на трибуну и поставили пред светлы очи оратора, прислонив предварительно к ограждению.
— Русский? — строго вопросил оратор.
— А-га, — не открывая глаз, пролепетал Вонюша.
— Ну и как же ты, русский человек, докатился до такого?
— К-какого? — жалко переспросил Вонюша.