Волчица и Зайка стояли рядом, теперь они обнялись и некоторое время были похожи на по-человечески нежную пару. Потом я заметила, что Зайка касается плеча Волчицы, и что под ее ногтями расцветают линии порезов, заботливо-ровные, словно оставленные кистью художника.
Я не видела выражений их лиц, и от этого все казалось еще более сюрреалистичным — две девушки проявляли друг к другу нежность, но одна из них причиняла другой и боль, которая однако не разделяла их и не пугала.
Потом я услышала громкий и хлесткий в тишине звук пощечины. Северин ударил Эмилию, но это не было проявлением неприязни, потому что она продолжала лениво гладить его плечи, затем сняла с него халат, скинув его на пол. И я поняла, они просто выполняют каждое свое желание, мельчайшие побуждения преобразуют в действия. Кошка сидела на коленях у Кабана, но в этом не было ничего сексуального. Она вдруг потянула руку к своей маске и вжала пальцы в лезвия железных зубов, оказавшиеся поистине острыми. Они оставили на ее пальцах набухшую, похожую на зернышки граната, кровь. Она с девичьей игривостью обернулась к Кабану и вытерла кровь о его некрасивое, покрытое шрамами тело. В их с Кошкой взаимодействии не было ничего подчеркнуто сексуального, даже кокетство казалось детским, однако зрелище казавшейся мне юной даже для принцепса, полуголой девушки на коленях у изуродованного мужчины все равно вызывало отвращение.
Постепенно люди Зверя становились все более расторможенными. Они ласкали друг друга и били, царапали ногтями и острыми, железными зубами масок. Танцы Зайки и Волчицы тоже изменились, теперь в них не было ничего ритмичного, а чувственность, которая сквозила в их движениях, скорее была родственна влечению, нежели искусству.
Я ела фрукты скорее от волнения, нежели от голода. Мне хотелось занять себя чем-то, чтобы не выглядеть так неловко. Со стороны, наверное, выглядело, словно я хочу развлечь себя, совместив угощение и зрелище, однако я не могла сказать, что испытывала удовольствие.
Но и не могла сказать, что не испытывала его. Это было особенное чувство, я находилась в известном мне прежде, только многократно усиленном состоянии между желанием быть там, причинять боль и удовлетворять желания плоти, и быть где угодно в другом месте и кем угодно, только не собой. Отвращение и влечение тесно смешались друг с другом, и я поняла, почему так тщательно соблюдают разделение между идущими Путем Зверя и идущими Путем Человека.
Как же сбивало с толку признавать, что я могла бы быть там и делать то же самое, а еще — вещи намного хуже и страшнее, и я могла бы найти в них удовольствие. Как же сложно было понять, чем я руководствуюсь, отказываясь от всего этого.
Казалось, все теряло смысл. И в то же время я не хотела быть такой, как они, я чувствовала тошноту при мысли о том, что мы схожи. Главный конфликт, руководивший принцепсами во все времена, стал для меня внутренней войной. В моей душе гремели взрывы и противостояли друг другу армии, а я только смотрела.
В какой-то момент я поняла, что свет исчезает, из тусклых сумерек, царивших в гостиной, постепенно рождалась ночь, хотя за окном все еще было солнце. Оно больше ничего не значило. Темнота приходила, просачивалась сквозь воздух. Дело было не в том, что они делали, а в том — как. Что они думали, как отпускали себя, насколько не контролировали.
Интересно, подумала я, случалось им убивать своих же? Скорее всего — да. Они ведь не останавливали свои желания. А в экстремуме все они приводят к одному.
Я знала, почему никогда не смогла бы исповедовать Путь Зверя. Я всякий раз стремилась бы довести дело до конца, до убийства. Я знала эту тайну: нет никого темнее, чем принцепсы, сдерживающие себя и строго идущие Путем Человека.
Темнота внутри, темнота снаружи. Я прислушивалась к той, что была в моем сердце, люди Зверя выпускали свою. Они словно играли в салочки, только на редкость беспорядочные, постоянно меняли партнеров, и уже не было понятно, кто где. Я видела, как Зайка ожесточенно бьет Кабана головой об пол, и удивлялась, как хрупкое искалеченное тело может выдерживать это. Изборожденные глубокими шрамами руки ходили по ее бедрам, то надавливая на кожу кончиками пальцев, то сжимая до синяков.
В мерзости и дряни была прекрасная свобода, которую я всегда боялась даже представить. Я видела, как Северин таскал за волосы Кошку, и как Эмилия и Волчица ласкали друг друга с ожесточенной нежностью.
И мне нравилось смотреть. Стоило признаться, я даже ждала, что кто-нибудь умрет. Я не собиралась переходить черту, но где-то внутри меня взрывалась правда обо мне.
Я любила жестокость.
Но я не была жестокой. Это были две разные вещи. Я хотела бы убить каждого из них, но, пожалуй, не решилась бы даже ударить. Я не знала, слабость это или сила, я просто смотрела, как все погружалось во тьму.
Я думала о том, что делала здесь моя сестра. От чего она получала удовольствие, кому причиняла боль, к кому проявляла нежность?
