На боку вертикально уходит вниз небольшой свежий шрам; я не знаю, что послужило причиной его появления. Похоже, на моем теле целое созвездие свежих порезов и пожелтевших синяков. Откуда они, я почему-то не помню.
Ощутив жар от взгляда Макса, резко поднимаю голову. Он наблюдает за тем, как я себя изучаю, от такого пристального внимания я напрягаюсь. Сажусь ровно. Откидываюсь на спинку.
Мне неудобно задавать ему вопросы, что вертятся у меня на языке.
Поэтому обращаю свой взор на руки.
Остатки бинтов я уже сняла. Левая рука практически здорова. На месте, где я резала палец, даже шрама не видно. Кожа до предплечья покрыта пятнышками, по большей части бордовыми и темно-синими, есть и пара желтых. Я сжимаю пальцы в кулак, потом расправляю ладонь. Через час боль заглохнет.
Слова слетают с моих губ еще до того, как я успеваю их остановить:
– Спасибо, сэр. За то, что вылечили мне руку.
Макс пялится на меня, не отрываясь, не знает, как реагировать. На его запястье загорается датчик. Он быстро читает сообщение, затем, помчавшись к выходу, смотрит на меня диким взглядом через плечо, словно боится поворачиваться ко мне спиной.
Более чем странно.
Дверь открывается, и комнату наводняют звуки. Через узкую щелочку видно, как мигает свет, слышны крики, грохочут по коридору шаги. Металл скрежещет о металл, вдалеке воет сирена.
Я завожусь.
Вскакиваю на ноги еще до того, как включается голова. Все чувства обострились, едва не заставив меня забыть, что больничная рубашка почти ничего не прикрывает. Ощущаю крайнюю необходимость сделать все, что в моих силах, чтобы найти своего командира и защитить его. Для этого меня и создали.
Стоять и ничего не делать – невыносимо.
Потом вспоминаю, что мой командир недвусмысленно приказал мне оставаться здесь, и боевой настрой покидает тело.
Макс захлопывает дверь изнутри, одним махом приглушая разворачивающийся снаружи бедлам. Я открываю рот, однако выражение его глаз предостерегает меня от вопросов. Макс кладет стопку одежды на кровать, отказываясь даже приближаться ко мне, и выходит из комнаты.
Сбросив рубашку, я быстро переодеваюсь в свежевыстиранную и накрахмаленную военную форму. Нижнее белье Макс не принес, ну и ладно. Есть что надеть – уже хорошо. Застегиваю пуговицы на передней планке, пальцы летают быстрее некуда, и тут мой взгляд снова падает на комод у кровати. Один ящик чуть приоткрыт, словно его задвигали в спешке.
Раньше я уже заметила это.
А сейчас просто не могу оторвать глаз.
Что-то меня подталкивает, потребность, которую трудно объяснить. Я привыкаю – это становится нормой – ощущать в голове странный жар, поэтому и не колеблюсь. Слышу в соседней комнате неразборчивое бормотание Макса. Он говорит с кем-то торопливо, агрессивно и, похоже, целиком и полностью увлечен беседой.
Приободрившись, делаю шаг вперед.
Обхватываю ручку ящика, открыть его несложно. Выдвижной механизм срабатывает гладко, мягко. Дерево практически не скрипит. Только собираюсь заглянуть внутрь…
– Что ты делаешь?
От голоса Макса в голове резко проясняется, туман в мыслях рассеивается. Отступаю назад, удивленно моргая. Пытаясь понять, что же я делала.
– Ящик был открыт, сэр. Я хотела его задвинуть. – Лживые слова вылетели автоматически. Легко и просто.
Я этому удивляюсь.
Макс со стуком захлопывает ящик и подозрительно смотрит на меня, прямо в лицо. Я беспечно моргаю в ответ, выдерживая его взгляд.
И тут замечаю, что в руках у него мои ботинки.
Он сует их мне. Я беру. Намереваюсь спросить, есть ли у него резинка для волос – мои волосы сильно отросли, кажется, они были намного короче. Однако не спрашиваю.
Макс пристально наблюдает, как я натягиваю ботинки. Когда я выпрямляюсь, он велит мне следовать за ним.
Я не двигаюсь с места.
– Сэр, мой командующий отдал прямой приказ: оставаться в этой комнате. Я буду здесь, пока не поступят дальнейшие указания.
– Тебе сейчас поступает новое указание. От меня.
– При всем уважении, сэр, вы не мой командир.
Макс вздыхает, мрачнеет с досады и подносит ко рту запястье.
– Понял? Я говорил, что она меня не послушает. – Секундное молчание. – Да. Придется прийти и забрать ее самому.
И снова молчание.
Макс слушает голос по невидимому наушнику точно так же, как Андерсон: и я теперь понимаю, что наушник, должно быть, вживлен в мозг.
– Исключено. – В голосе Макса столько ярости, что я вздрагиваю. Он качает головой. – Я к ней не притронусь.
Еще один такт тишины, а потом…
– Я понимаю. Но когда у нее открыты глаза, все иначе. У нее такое странное выражение лица… Мне не нравится, как она на меня смотрит.
Сердце замедляет ход. В глазах чернеет, потом опять светло. Я слышу, как бьется сердце, слышу, как я вдыхаю и выдыхаю воздух, слышу свой голос, громкий… такой громкий…
Слова смазываются, скорость речи замедляется
