Сельскохозяйственный богатей подступил к Юргену и начал на него орать, показывая рукой на колеи, оставленные колесами при посадке, на помятые ростки. То ли за ростки переживает, то ли что его поле помяли. Я даже знакомое слово уловил – швайн, свинья, значит. А Юрген молчит, его свиньей обзывают, а он молчит. И еще одно слово показалось знакомым – ферзукерунг или что-то в этом роде. Где я его слышал? Точно, в интербригадах был один голландец, у себя он коммерцией занимался, а вот за свободу Испании воевать пошел добровольцем. И как воевал! Жаль, не знаю, что с ним теперь, и страна его под немцами, да и вообще. Этот голландец, если одежду рвал или пуговицу терял, одну и ту же фразу приговаривал. Потом перевели нам: «Этого мне страховка не покроет». Ферзекеринг – страховка по-голландски. Вот ведь, война, самолет вражеский на его поле сел, сверху пулеметы такие, что и самого, и трактор, и всю эту лесополосу в силос смешают. А он о страховке ругается, ему, главное, свое не помять, с кулаками на самолет боевой лезет. Гитлера потому и вырастили, что свое помять боялись. Его бы еще здесь остановить, в пеленках.
Юрген ожил, ответить пытается. Но не ругается, а спрашивает как-то растерянно. Тут понимаю, что и Юрген ничего не понимает. А сельскохозяйственный капиталист с издевкой у виска крутит и кулаками уже размахивает.
Месяц назад с большим удовольствием посмотрел бы, как два фашиста меж собой дерутся, а тут не пошло мне это зрелище. Ткнул стволом ТТ в ребра буржую. Тот дернулся, замолчал на половине своего «швайна». Вижу, и Алексею с Костей те же мысли пришли – ремни снимают, немца вязать. Так синхронно снимают, будто солдаты показательной роты. Через мгновение буржуй уже сидел, обхватив себя связанными руками. Ремень тратить не пришлось – оторвали помочу от его модной спецовки, буржуйского не жалко.
– Что делать с ним будем, командир? – спросил Алексей.
– Штатский, – отвечаю, – не убивать же. Да и прав он, всходы топтать – последнее дело, только бесстрашный какой-то, без ТТ не угомонился. Привяжем перед взлетом к дереву, ты, Алексей, и придумаешь морской узел, чтобы часа два просидел. А потом мы далеко будем, пусть тревогу поднимает, не страшно. Взлетаем. Каждый к своему двигателю. Все как вчера или сколько там миллионов лет назад. А то скоро к этому землевладельцу прибавится еще, и не один – на всех ремней не хватит.
Юрген повернулся ко мне и сказал, медленно подбирая слова:
– Er ist verrückt… oder ich bin verrückt[8].
Он поморщился, видя, как я уставился на него. Потом покрутил пальцами и повторил фразу. Похоже, с буржуем что-то не то, не то, что Юрген мог ожидать.
– Er weiß über den Krieg gar nichts[9], – добавил Юрген. Криг – это война. Нет войне?.. Как не вовремя его потянуло поболтать. Что же такого мог сказать этот буржуй? Да черт с ним, штатский все равно ничего важного знать не может. Потом разберемся.
Но здесь задерживаться больше нельзя! Пока еще одного сельскохозяйственника не пришлось к березе привязывать…
Понял, что стою и смотрю на Юргена. Тот настойчиво ждет ответа. А у меня не было ответа. Непонятно, что он сказал, и нет времени разбираться. Но мне это не давало покоя.
– Криг, говоришь, – сказал я зло. – Что – криг?
– Er verstehet nichts vom Krieg, – настойчиво повторил Юрген, отступив от меня на шаг, оглянулся на экипаж.
Экипаж наблюдал за нами из-под брюха «ланкастера». Алексей со скрещенными на груди руками – спокоен, как Чингачгук. Проша прислушивался и краснел, ну прямо «опять двойка» какая-то. Константин с интересом уставился на буржуя, у которого что-то не так с войной, пригорюнившегося со связанными руками. Петр Иваныч философски сплюнул под ноги. Я перевел как «где наша не пропадала» и усмехнулся.
– Надо убираться отсюда, Юрген, – сказал, даже не пытаясь найти немецкие слова.
Юрген напряженно смотрел мне в лицо, я махнул на дорогу, на сельскохозяйственника, тот зажмурился и вжал голову в плечи, будто в него бросили гранату.
– Мм… надо… – я опять махнул, теперь на «ланка-стер», – шнель! Их шнель, – я ткнул себя в грудь, – ду шнель, – ткнул его в грудь, – вир… мы? Шнель, алле шнель! – Я взмахнул руками, будто собрался обнять все стойки шасси сразу.
Тут до меня дошло, что он может именно сейчас попытаться отстать. И что? Прикладом его в люк загонять? Я зло махнул вокруг рукой:
– Или ты хочешь остаться? Оставайся!
И пошел. Уже в люке оглянулся. На лице Юргена мелькнула улыбка, его глаза потеплели, он усмехнулся, резко кивнул, прошел к своему второму двигателю. Мы как-то особенно слаженно завелись. Ребята попрыгали в фюзеляж. Приказ отдан – взлетели. Быстро и без проблем. Все молчали. Было ощущение, что сказано много и важное, но понято с середины на половину, и поэтому может оказаться совсем не тем, что понято. Просто я отпустил Юргена, а Юрген остался.
Молчание прерывалось шебуршанием Кости, хождением неугомонного Петра Иваныча и пощелкиванием приборов.
– Что там с нашим вторым пленным, отвязался, надеюсь, уже? – спросил я Алексея через полтора часа полета.
