Он испытующе посмотрел на меня. Я посмотрел на него.
– Нет, – ответил я, – из-за женщины.
– К-как это? – немного заикаясь, удивленно вскинул густые русые брови Боцман.
– Переспал с американкой, потом через неделю попал в засаду с батальоном царандоя, я был советником командира батальона… Был ранен. Меня беспамятного вывезли в Пакистан, и там я узнал, что это сделала та самая американка.
– И что, тебя вербовали? – с интересом спросил Боцман.
– Нет, предлагали остаться за границей и подать ходатайство о политическом убежище. Я отказался. Меня привезли в наше посольство в Исламабаде. Когда прибыл в Москву, был арестован. Следак из «конторы» прямо сказал: если не сознаюсь в том, что меня завербовали, то меня расстреляют. Косвенных улик достаточно. А мне жить хотелось. Я сознался, наговорил с три короба…
– Что-то не верится, – недоверчиво посмотрел на меня Боцман. – Четыре трупа в пресс-хате – это не пальцы об асфальт.
Я пожал плечами.
– Сам не понимаю, как так получилось. Они хотели меня прессануть и опустить, но я их напугал.
– Как напугал?
– Голосом, – ответил я и рыкнул. Шиза пустила страх по воздуху, подыграла мне, и Боцман побледнел.
Он отпрянул и вытер лоб.
– Ты где этому научился, Дух? – спросил он.
– В Афгане у хазарейцев. Это местные цыгане, Боцман. Главное – нужный тембр подобрать с правильной длиной волны, тогда звук оказывает влияние на сознание и мозг. – Я врал напропалую, так как договорился об этом с Шизой, чтобы объяснить свои способности. Боцман мне поверил. С этой минуты наши отношения наладились.
В дороге нас кормили килькой, черным хлебом и водой. Боцман предупредил, чтобы рыбу не ели, иначе сильно пить захочется, а конвой, бывает, вредничает, не дает воду. «Смотря какой прапор-начкар попадется, – пояснял он. – Если хохол, то нормально, с ним можно договориться, но если прибалт-чухонец, то труба, эти самые вредные. Требуют неукоснительно соблюдать правила. Прибалты они наполовину немцы – любят порядок, и наполовину русские – пьют, как мы… – Он рассмеялся. – Но бывает, что зеки вагоны раскачивают, если им не дают воды, – просвещал нас Боцман. – Вообще мы не урки. У нас нет блатных и фраеров, и фени нет. Нет и пахана зоны. Есть бригадиры и старшие отрядов, но ты это и без меня, наверное, знаешь…»
Доехали мы без приключений, по дороге караул сдавал и принимал новых зеков, но наша камера осталась полной, и все мы ехали на одну зону. По прибытии нас снова выгрузили в тупичке, посчитали и повели к машинам-автозакам.
В колонии меня отвели отдельно. Офицер администрации в звании лейтенанта внутренней службы вместе с контролером, старшим прапорщиком, приняли меня последним. Заставили раздеться догола, приказали раздвинуть булки ягодиц и, не найдя ничего подозрительного, приказали одеться.
– Где твои личные вещи? – спросил офицер, разворачивая дело, которое передали конвойные с автозака.
– У меня их нет, гражданин лейтенант, – осветил я.
– В личном деле написано, что ты особо опасен, – произнес он, разглядывая меня.
– От меня проблем не будет, гражданин лейтенант, – пояснил я и замолчал.
– Называй меня гражданин начальник, – с усмешкой произнес немолодой лейтенант и передал дело прапорщику. – Отконвоируешь заключенного к заму по безопасности и оперативной работе, – приказал офицер и ушел.
Меня под конвоем двух контролеров повели в здание администрации. Я шел и осматривался. Зона как зона, по типовому проекту: жилая зона, огороженная забором и колючкой, отдельно стояли производственная зона и здание администрации. На вышках солдатики с автоматами, по периметру инженерные средства охраны. Перед высоким каменным забором – забор из проволочного заграждения, за ним КСП – контрольно-следовая полоса, хорошо вскопанная и програбленная.
– Что озираешься? – спросил меня прапор. – Думаешь в бега податься?
– Нет, гражданин прапорщик, – ответил я, – просто интересно. Я же смотрел на зону с другой стороны.
– У тебя родственники есть? – спросил тот же прапор.
– Есть, но они от меня отказались.
– Жаль, – скривился тот, – мог бы передачи получать. – И он многозначительно на меня посмотрел.
Меня привели к высоким, древним дверям кабинета, и прапорщик, постучавшись, доложил:
– Осужденный Глухов доставлен.
За дверью раздался строгий, но усталый голос:
– Введите осужденного.
Меня подтолкнули в спину, и я вошел. Выпрямившись и чеканя каждое слово, доложил:
– Осужденный Глухов. Статья 64 УК РСФСР, пункт «А».
На столе майора, заместителя по режиму, лежало мое дело. Он читал его, хмурясь все сильнее. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, остановился на мне.
– Ты, Глухов, особо опасен, – начал он, голос его был холодным, но в нем сквозил интерес. – Изменник родине… И не раскаялся… Что ты думаешь делать?
Я подумал, что мне плевать на всех вас, но ответил то, что он ожидал услышать:
– Буду честным трудом искуплять свои грехи, гражданин начальник.
Майор лишь усмехнулся, его глаза сверкнули холодным блеском.
– Это правильно, – сказал он, – но я тебе не верю, Глухов. Пока свободен, но я за тобой буду приглядывать.
Он крикнул:
– Конвой, зайди!
