Спасаясь от преследователей, Тодд и раненая Виола направляются в Убежище. Но попадают в ловушку Прентисса, который захватил власть в городе. Он установил новый порядок и объявил себя президентом планеты Новый свет.Тодд находится в заточении у своего злейшего врага и ничего не знает о судьбе девушки.Тем временем в городе появляется таинственная организация, готовая сопротивляться безжалостному Прентиссу.
Посвящается Патрику Гейлу
Не сражайся с чудовищами,
Пока не стал чудовищем сам,
И если ты в бездну заглянешь —
Бездна заглянет в тебя.
Голос…
Во тьме…
Я моргаю, открываю глаза. Все расплывается кругом тени мир плавно вращается в крови слишком горячо в мозгах вата невозможно думать темно…
Я снова моргаю.
Стой…
Нет,
Вот сейчас, вот только
Только шшто она была у меня на руках…
– Где она? – выплюнул я в темноту.
На языке кровь, голос треснутый, Шум внезапно взмывает ураганом, высоко, ало и яростно.
–
– Спрашиванием здесь занимаюсь я, Тодд.
Этот голос.
Где-то во тьме.
Где-то за мной, невидимый.
Мэр Прентисс.
Я снова моргаю. Сквозь мглу начинает проступать обширная комната. Единственный источник света – окно, большой круг, далеко и высоко вверху, стекло не прозрачное, а раскрашенное: наш Новый мир и две его луны. Свет наискось падает на меня – только на меня, больше ничего не видно.
–
Тянусь стереть ее, но руки связаны за спиной. Паника я принимаюсь биться рваться в веревках дыхание частит я снова ору:
–
Из ниоткуда обрушивается кулак и бьет меня в живот.
Я сгибаюсь пополам и тут только понимаю, шшто привязан к деревянному стулу ноги – к его ножкам рубашка осталась где-то на пыльном холме меня рвет на пустой желудок ага внизу ковер все с тем же рисунком Нового света и лун он повторяется повторяется тянется хрен знает куда не заканчивается…
Я вспоминаю: мы были на площади… на площади, куда я прибежал, притащил ее, уговаривая не умирать, уговаривая жить, жить, пока мы не окажемся в безопасности, в Убежище, штобы я мог ее спасти…
Но никакой безопасности не случилось и никакого спасения тоже а случились только он и его люди и они ее у меня
– Вы обратили внимание: он не спрашивает,
Голову у меня дергает болью и живот тоже, я еще немного прихожу в себя и вспоминаю… я с ними
Я проглотил ком в горле, а вместе с ним панику и страх… постарался, по крайней мере…
Потому што это же все равно конец, правда?
Конец всему вообще. Мэр меня поймал.
И ее.
– Если вы сделали ей больно…
В животе было еще больно от тумака.
Передо мной стоял мистер Коллинз, наполовину в тени. Мистер Коллинз, который растил пшеницу и цветную капусту и смотрел за мэрскими лошадьми, теперь стоял надо мной с пистолетом на взводе, с ружьем за спиной, и его кулак уже взлетал, шштобы снова мне врезать.
– Ей и так уже крепко досталось, Тодд, – сказал мэр; кулак завис в воздухе. – Бедняжка.
Кулаки у меня сжались в путах. Шум был весь какой-то комковатый и битый, но все равно взвился при одном воспоминании о наставленном на нас ружье Дэйви Прентисса… о Виоле, падающей мне в руки… о том, как она истекает кровью, хватает воздух ртом…
А потом он стал еще краснее, потому шшто я вспомнил, с каким ощущением мой собственный кулак въехал Дэйви в рожу… как Дэйви полетел с коня… как конь поволок Дэйви прочь с застрявшей в стремени ногой, точно какую-нибудь падаль…
– Ага, – сказал мэр. – Это, по крайней мере, объясняет таинственное отсутствие моего
И, што самое странное, голос звучал так, словно это его почти…
Но только звучал. Только голос – более острый, четкий и звонкий, чем когда-то в Прентисстауне… потому шшто ништо, большое ништо, которое я от него впервые услышал, когда бежал в Убежище, никуда не делось – оно все еще было здесь, в комнате или што это там у них еще, и рядом с ним зияло еще одно такое же громадное ништо, от мистера Коллинза.
У них обоих не было Шума.
Ни у кого.
Единственный Шум в комнате – мой, и он выл, как раненый телок.
Я попытался вывернуть шею и посмотреть, где там мэр, но это оказалось слишком больно, и я только понял, што сижу в единственном пыльном, разноцветном луче солнца посреди комнаты, такой большой, што стен вдалеке почти не видно.
А потом я разглядел-таки во мраке столик – но слишком далеко, штобы различить, што на нем лежит. Но што-то на нем точно лежало. Блестел металл, обещая такое, о чем и думать-то не захочешь.
– Он все еще называет меня в мыслях мэром, – сказал голос, легкий и приятно-заинтересованный, как и прежде.
– Президент Прентисс, мальчик, – прорычал мистер Коллинз. – И хорошо бы тебе это запомнить.
– Што вы с ней сделали? – снова начал я, вертясь так и сяк и морщась от боли в шее. – Если вы
