Приговор оглашен. Судьи кровавого террора садятся и снова поднимаются с мест, и гуськом отправляются в открытую дверь. Они выполнили свой долг перед страной. Им больше нет до меня дела. Они отправились кушать белый хлеб с маслом и вареньем, который им выделило государство за их раболепие и молчание. Они винтики государственной машины террора и гордятся этим. Но, скорее всего, не замечают. Не понимают, кто они такие. Не считают себя палачами. Но они подобно свиньям, упитаны, упакованы в дорогие шмутки[13] и горделиво несут свои откормленные телеса прочь…
Уходит и прокурор. Адвоката уже давно нет.
Я по-прежнему стою и не двигаюсь. За моей спиной двое конвойных. Стоят молча. Не торопят меня. А может, конвоиры ждут, когда я сползу на пол и начну биться в истерике? Или потеряю сознание?
Но нет. Я не упаду на пол. Я думаю. Я осужден. Десять лет с конфискацией! М-м, да! Много это или мало? Однако, много! Но если учесть, что других осуждают на 15, 20, 25 лет, то это совсем мало. Только я не понял, что суд собирался конфисковать у меня? То, что на мне одето? Так и это все не мое, а казенное.
Через три дня я был отправлен по этапу вместе с несколькими заключенными. Никто из нас не знал, куда нас везут. К нашему удивлению, нас привезли на аэродром и загрузили в складской отсек транспортного самолета. Когда самолет взлетел и начался полет, я понял, что теперь тюрьма для меня закончилась, а впереди замаячил ИТЛ, в котором мне теперь предстоит провести десять лет своей жизни!
Вот попал!
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года была введена уголовная ответственность за побеги из мест постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период отечественной войны.
"В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.
За самовольной выезд (побег) из мест обязательного поселения этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ".
17 февраля 1949 года. 22 часа 54 минуты по местному времени.
Концлагерь принудительного труда Борлаг.
Мой этап окончился воротами Борлага[14].
Красивое название, правда? Бор Лаг! Вы, небось, сразу представляете себе дубовую рощу с раскидистыми кронами, под которыми приятно посидеть в тени в жаркий полдень. Насмешили! Если бы вы увидели то, что увидел я, оказавшись перед воротами Борлага, то ничего похожего на представленную вами картину вы бы не заметили. А я увидел палатки занесенные снегом и обнесенные колючей проволокой.
Хлопья снега, несомые сильным ветром осыпали нас, нескольких заключенных с этапа, когда мы шли по территории лагеря.
Борский ИТЛ поразил меня уже тем, что не имел нормальных дверей в жилых помещениях. Чтобы пролезть в спальную палатку, мне пришлось встать на четвереньки, и таким образом я оказался в "помещении", которое было рассчитано на шестьдесят человек. Но как оказалось, такой вход был лучшее, что возможно было придумать, спасаясь от лютых морозов, которые свирепствовали в этой местности.
Перед отбоем старший барака, хмурый мужчина, скорее всего из политических, нездорово покашливая, провел между вновь прибывшими короткий ликбез[15]:
— Воровать еду у своих нельзя — это крысятничество, — первым делом объявил он. — За это сразу смерть. Забьют насмерть всем бараком. Свободные миски и ложки найдете в шкафу. Пойдете за пайкой и баландой — берите. Лишних шконок сейчас нет, но завтра к утру освободятся. Ночью кто-нибудь помрет, занимайте любую освободившуюся.
Он сказал это спокойно с какой-то усталостью и такой обреченностью, что у меня по телу пробежала нервная дрожь. Но мой вопрос опередил другой человек из новоприбывших:
— И часто здесь умирают?
— Каждый день. Два-три человека в сутки. А бывает и пять… По-разному бывает.
— А отчего?
Старший палатки только рукой махнул.
— Сами узнаете. Завтра делайте как все. Смотрите и делайте. Дольше проживете…
