— Я читал ваши показания, — подтвердил Соколов. — Филимон Киреев и Валентин Новода были два мелких жулика, участники многочисленных грабежей и драк. После их убийства, мне порассказали о них много интересного. По ним давно плакала тюрьма, а по-моему меньше расстрела они не заслуживали. Допустим. В убийстве старшего лейтенанта внутренних войск у вас тот же мотив: самозащита. Тем более мы знаем, что в вас убитый тоже стрелял.
Соколов, произнеся это ни изменился в лице.
— Но мы получили характеристику на убитого вами старшего лейтенанта Фомичева, которая не делает ему чести. Он характеризуется как человек, проявляющий ненужную и неумеренную жестокость по отношению к заключенным. Начальство лагеря, в котором он служил, попыталось избавиться от него, заподозрив в патологическом садизме…
Я уже успел связать эти два эпизода и понял, куда клонил Соколов.
— Два негодяя-бандита, негодяй-ВВешник! Гражданин Рабер, у вас самого не складывается впечатление, что вы занимаетесь уничтожением людей, которые совершают тяжкие преступления против народных масс? Вы ведете себя прямо как Робин Гуд, какой-то!
— Нет, гражданин начальник, увольте! Как меня можно сравнивать с Робин Гудом? — невольно засмеялся я.
— Можно, — Соколов остался серьезен. — И я приведу вам доказательства! Объясните мне, зачем вам понадобилось угонять машину с продуктами, чтобы передать их в детский дом?!
Я хорошо знал, что детский дом в моих показаниях нигде не фигурировал. Наоборот, продукты были мной "проданы".
— Первый раз слышу, гражданин начальник! — отозвался я, несколько озабоченный тем, что на свет всплыли ненужные мне в деле факты.
— Вы не хотите в этом признаться? — голос Соколова слегка дрогнул. — Но почему?
— Это мое дело! — ответил я. — Какая вам разница?
— Я сам бывший детдомовец! — вдруг выпалил Соколов. — Вырос здесь! Именно поэтому, я хочу знать это! Не для протокола, для себя лично! В краже продуктов и угоне автомашины для вас не было никакой выгоды, но срок за это вам грозил не меньше "червонца". Почему, гражданин Рабер? Ответьте мне!
— Сказать вам правду?
— Конечно!
— Так вот! Я не знаю, — ответил я.
— Может быть, Михаил Аркадьевич, вы ищите успокоения за тяжесть свершенного, которая давит на вас? — предположил Соколов.
— Да, наверное, — подтвердил я и спросил: — Вы не арестовали воспитателя Аксинью и сторожа детского дома?
— Нет, — ответил опер. — Зачем? Они тут не при чем. Тем более вы во всем сознались и вина ваша доказана.
Я с облегчением вздохнул. Мне не хотелось ломать жизнь тем хорошим людям. Соколову видимо тоже.
Соколов некоторое время молчал, потом сказал:
— Михаил Аркадьевич, хочу вас предостеречь. Из Иркутска в Читинскую тюрьму привезли трех ссученых воров-сифилитиков. Ломать вас хотят. Трюмить[154].
Сказанная Соколовым новость была для меня как ушат холодной воды! Что такое трюмиловка я уже хорошо знал по рассказам зэка в Боргаге, от Волосникова, от "Ивана" дяди Васи. Но Соколов ошибся. Это не трюмиловка, это хуже смерти. Это в падлу! Сделать из авторитетного вора шкварного сифилитика, что может быть страшнее?
— Вот псы позорные! — не удержался я от ругательства.
Соколов сделал рукой жест и полез в карман. При этом заговорил:
— Дети помнят добро. В детском доме, один из ребятишек подошел ко мне и попросил меня передать вам одну вещь. Он сказал, что это вам понадобится. Вот она!
Произнеся это Соколов положил на стол, разделяющий нас, самодельную заточку с обмоткой рукояти из бельевой веревки. Я взял заточку, осмотрел ее и быстро сунул за голенище сапога. Железо, из которого она была сделана, явно принадлежало к добротной инструментальной стали, заточка была острой как бритва.
— Кто-то в камере забыл, а я нечаянно нашел, — произнес я как ни в чем не бывало. — Спасибо, гражданин начальник!
— Не могу хвалить вас как злостного нарушителя законодательства, — сказал на прощание Соколов, поднимаясь. — Но быть вашим судьей мне было бы очень затруднительно.
Руки мне Соколов на прощание не подал, хотя было заметно, что он хотел это сделать. Но он понимал, что его руку я не приму: для вора черной масти это было большое западло.
Так мы расстались и больше Соколова я никогда не встречал.
21 июня 1949 года. 14 часов 14 минут по местному времени.
Тюрьма города Читы.
После допроса от Соколова я вернулся в свою камеру. Настроение у меня было совсем не аховое. Еще бы, узнать такое! Но наличие пики за голенищем сапога прибавляло уверенности.
Когда я, переступив порог камеры, вернулся на свое место, меня обступили бродяги и начали выпытывать, что там да как?
— Параши ходят[155], что над нами тучи сгущаются, корешки! В нашу тюрю заскочили три полковника[156] ссученых. Ломать нас будут!
— Во, дела! — возмутился Котька Ростов. — Хозяин[157] совсем оборзел! Да это мусорской беспредел, в натуре!
— Беспредел! — подтвердил Белка. У Белки раскраснелось лицо, напряглись бугры мышц, словно он готовился к драке. — Что делать будем?
