– Ну, хватит, – отрезал он. – Платите или нет?
– Нет у меня сейчас денег, Гера. Вот будут, тогда…
– Когда?
– С деньгами заминка. Приезжай через недельку.
– Это уже третья «неделька». Сдается, что меня водят за нос.
Череп хлопнул пухлой ладонью по столу:
– Вот тебе гр
Вакарчук спокойно пересчитал деньги, подбив их по краям в пачки, уложил в чемодан:
– Это я возьму, благодарю. Еще с вас пять тысяч, пожалуйста.
Череп встал, прошел взад-вперед по помещению, бросил взгляд в оконце – Колька отпрянул.
– Тут кое-что произошло, – начал он снова дружелюбно и как-то проникновенно, как старший дядюшка любимому племяшу, – я намедни прикинул наши с тобой делишки. И сложилось стойкое ощущение, что в совокупности ты уже наработал лет на десять… Смертную казнь, конечно, отменили, только ведь за тобой, милый друг, наверняка куча других подвигов, а?
– То есть вы мне угрожаете? – уточнил Герман после паузы.
– Я просто доношу до тебя мысль, что в нашем деле, коли за ниточку потянуть, чего только не повылезает. Не получится, дружочек, сделанное несделанным сделать, – довольный плоским каламбуром, Череп уселся на край стола, навис над собеседником, – время такое… А у меня, изволь видеть, в местном отделении рука. Так что, случись что, придет тебе крышка. Как это у Пушкина – получишь смертельный удар ты?
– Три карты, три карты… Понятно. Ну раз так, то расписочку попрошу у вас. По классике.
Череп дернул бровями:
– Что же не вексель сразу?
– Слову вашему нет у меня доверия, Владимир Алексеевич, – безмятежно рассматривая ногти, ответил тот, – уж больно оно у вас дешевое.
– Гнида ты позорная, – ласково отозвался Череп. – Ну хорошо, накалякаю…
Он и в самом деле вытащил из стола бумагу и карандаш, подумал, быстро написал что-то и щелчком пальца отправил лист собеседнику.
В этот момент внезапно с новой силой загрохотала музыка из громкоговорителей, какая-то развеселая компания с гамом проследовала мимо, Коля от неожиданности отпрянул от оконца и чудом не слетел с трубы, едва удержав равновесие.
Когда он снова заглянул, то Черепа в комнате уже не было. Вакарчук неторопливо пригладил волосы, надел кепку, поправил кашне, взял чемодан и отправился на выход.
Николай колебался недолго. Акимов совершенно прав, все эти личные моменты могут обождать, сейчас есть дела поважнее. Не опоздать бы на электричку. Колька бесшумно скатился с лестницы и поспешил в сторону платформы, туда, откуда они недавно пришли с Вакарчуком.
Сам же физрук, который, прячась меж деревьями, чиркал спичками, увидел знакомую фигуру, пожал плечами и вернулся к своему занятию. А именно: рвать на мелкие кусочки половину бумажного листа, на которой было выведено карандашом «Герман Вакарчук» и поставлена запятая.
– Грамотный, – процедил он, хмыкнув, – головастый.
Ольга, вопреки ожиданиям, все никак не возвращалась, так что уже и тетка Любовь начала поглядывать на часы:
– И где она шляется? Отдел кадров там всю жизнь до четырех был. Ох, как бы не пришлось деточку нашу с собаками по Сокольникам искать.
– Ничего, найдем, – с деланой беспечностью пообещал Акимов, – а я пока сгоняю за папиросами в ларек, глядишь, заодно и встречу.
Встретил, да не совсем Ольгу. В коридоре прямо на него вынесло ошеломляющей красоты рыжеволосую дамочку, хорошо одетую, в меру подкрашенную – и все-таки яркую, прямо-таки назойливо бросающуюся в глаза, пышную, налитую – но с такой тонкой, прямо осиной талией, что даже дух захватило. Как будто факел вспыхнул в темном коридоре…
Он отпрянул, она, мазнув по нему влажным глазом – вишневым, с поволокой, – прошла мимо, окутав Сергея невообразимым ароматом непонятно чего, но такого дурманящего.
В себя Акимов пришел уже на улице.
– Ходят тут всякие, – пробормотал он смущенно и отправился к табачному ларьку, что подле трамвайной остановки.
И тут же причалила «четверка», а из нее – на ловца и зверь бежит – выпорхнула серая, как туча, Гладкова.
– А подойди-ка сюда, дочка, – поманил ее Сергей. – Иди, иди, не бойся, на людях пороть не буду.
Крепко держа девчонку за локоток, Акимов купил папирос и повел добычу обратно, в сторону тети-Любиного дома.
…– Ты как вообще, с головушкой дружишь? Куда подорвалась-то? Какая фабрика?
– Резиновая, – угрюмо ответила Ольга.
– Дура ты резиновая. Соображаешь, что делаешь? Сбегаешь из дома, матери не сказав, куда идешь. Она трое суток под окном отделения белугой выла…
– Все вы врете, – по-детски возмутилась Оля. – Она небось и не сразу заметила, что нет меня!
Прошлось проглотить – в самом деле, драмы-то нагнал.
– Но все-таки непорядочно, – с укоризной увещевал Сергей. – Время-то какое, а ты – пропадать, не сказавши адреса.
– Не хочу в школу возвращаться, ясно? – вызывающе ответила девушка. – Я на работу устроилась. И вообще, что вы меня за руки-то хватаете?
– Слушай, Гладкова, ты меня знаешь, я же могу и терпение потерять, – напомнил Сергей. – А потеряв терпение, не посмотрю, что ты активистка и без пяти минут комсомолка – нарву лапника, ну и далее, по старой воспитательной схеме. Оль, давай не дури. Э‐э‐эй, слышишь меня?
