Один из трех рассказов, примыкающих к циклу о Берни Роденбарре.
В 23-30 телеведущий порекомендовал ей оставаться на канале и посмотреть известнейший фильм Хичкока с Кэри Грантом. Она уже поддалась искушению, но в последний момент передумала и выключила телевизор.
В кофейнике кофе остался на донышке. Она перелила его в чашку, постояла у окна, высокая, стройная, привлекательная женщина, в деловом костюме и шелковой блузе, в которых провела этот день на работе. Одновременно деловитая и элегантная. Стояла у окна, выходящего на юго-запад и пила кофе из фарфоровой чашки.
Ее квартира находилась на двадцать шестом этаже дома, построенного на углу Лексингтон-авеню и Семьдесят шестой улицы, так что вид из окон открывался замечательный. Один из небоскребов в центре города заслонял здание, в котором вела дела «Тависток корпорейшн», но женщина и так знала, что там происходит, словно могла видеть в рентгеновском диапазоне.
Уборщики вечерней смены как раз заканчивали работу, ставили швабры и ведра в чуланы, переодевались в уличную одежду, чтобы к полуночи покинуть здание. В офисе семнадцатого этажа, который занимала «Тависток», они оставили, как и на остальных этажах, пару включенных ламп. В коридорах всегда горел свет: в нескольких офисах, на разных этажах, работали круглосуточно, так что…
Она любила фильмы Хичкока, особенно ранние, а от Кэри Гранта просто млела. Но она любила и дорогие наряды, и фарфоровые чашки, и замечательный вид из окна, и комфортабельную, уютную квартиру. Поэтому ополоснула чашку в раковине, надела пальто, на лифте спустилась в холл, и красномордый швейцар картинным жестом остановил для нее такси.
Будут другие вечера, другие фильмы.
Из такси она вышла перед офисным зданием в Западных Тридцатых улицах. Прошла через вращающуюся дверь, каблучки очень уж громко стучали по мраморному полу. Охранник, сидевший за маленьким столиком на пути к лифтам, при ее приближении оторвался от журнала.
— Привет, Эдди, — поздоровалась она, одарив его быстрой улыбкой.
— Здрасте, — буркнул он и вернулся к журналу. Она наклонилась над регистрационной книгой и в соответствующих графах написала: Элайн Холдер, Тависток, 1704 . Потом взглянула на наручные часы — 12-15.
Вошла в кабину лифта, и двери беззвучно закрылись. «Я буду там одна», — подумала женщина. Заполняя графы в регистрационной книге, она заметила, что наверху нет сотрудников ни «Тависток», ни других компаний, арендующих офисы на семнадцатом этаже.
Что ж, надолго она задерживаться не собиралась.
Когда двери кабины разошлись, она вышла в коридор и пару мгновений постояла, собираясь с духом. Достала из сумочки ключ, посмотрела на него, словно держала в руке творение не ведомой ей цивилизации. Повернулась и зашагала по свежевымытому полу, слыша только свои энергичные шаги.
1704. Дубовая дверь, панель матового стекла, с номером офиса и названием компании. Она еще раз глянула на ключ, прежде чем аккуратно вставить его в замочную скважину.
Ключ легко повернулся. Она толкнула дверь, вошла, позволив двери мягко закрыться за ее спиной.
И ахнула.
Менее чем в десятке ярдов от нее стоял мужчина.
— Привет, — поздоровался он.
Он стоял у стола с выдвинутым центральным ящиком. В сером, в мелкую полоску костюме, белой рубашке и аккуратно завязанном галстуке. На два или три года старше нее и на столько же дюймов выше.
Рука женщины прижалась к груди, словно для того, чтобы замедлить биение сердца. Ей даже удалось выдавить улыбку.
— Вы меня напугали. Я не знала, что здесь кто-то будет.
— Мы квиты.
— Простите?
— Я тоже не ждал компании.
А у него отличные белые зубы, отметила она. Видимо, не настолько перепугалась, чтобы не определить, какие у человека зубы. И открытое, дружелюбное лицо, что тоже не укрылось от ее внимания. Почему она вдруг подумала о Кэри Гранте? Разумеется, из-за фильма, который не посмотрела, плюс эта неожиданная встреча, вполне в традициях Голливуда: двое вдруг сталкиваются лицом к лицу в молчаливой могиле офиса и…
На его руках резиновые перчатки?
Должно быть, ее лицо изменилось, потому что он в некотором недоумении нахмурился. Потом поднял руки и согнул и разогнул пальцы.
— А, перчатки. Допустим, я скажу, что у меня экзема, которая обостряется от ночного воздуха?
— В Нью-Йорке это обычное дело.
— Я знал, что вы поймете.
— Вы — грабитель.
— Это такое неприятное слово, — запротестовал он. — Навевает мысли о грязном небритом оборванце, затаившемся в кустах. Кустов здесь нет, за исключением этого резинового фикуса, и я не таюсь.
— Значит, вор.