Раффлс, конечно же, решительно избегал любых бумажных форм для заполнения. Он отправил свой первый взнос в двадцать пять фунтов стерлингов в Фонд Основателя сразу же, как только мы вернулись в Лондон, прежде чем поспешил вернуться к своим матчам, и я понял, что остальные взносы последуют частями, поскольку он считает такой способ отправки более безопасным. Однако, по странному стечению обстоятельств, таинственное, но великолепное пожертвование в сотню гиней было почти одновременно получено казначеем Фонда Основателя от того, кто просто подписался «Старым мальчишкой». Казначей оказался новым человеком в нашем старом доме, и он написал нам письмо, чтобы поздравить Раффлса с тем, что он рассматривал как прямой результат его речи. Я не видел письма, которое Раффлс написал в ответ, но со временем услышал имя таинственного вкладчика. Говорят, что это был не кто иной, как Ниппер Насмит. Я спросил Раффлса, правда ли это. Он ответил, что спросит у Ниппера напрямую, если он придет, как обычно, на университетский матч и если им посчастливится встретиться. Мне посчастливилось самому присутствовать там вместе с Раффлсом, когда мы столкнулись с нашим потрепанным другом перед павильоном.
– Мой дорогой друг, – воскликнул Раффлс, – я слышал, что вы пожертвовали сотню гиней на идею, которую так рьяно осуждали. Не отрицайте этого и не краснейте, всем все известно. Послушайте меня. В том, что вы сказали, конечно, многое верно, но мы обязаны нашему прошлому, и не важно, всецело ли мы одобряем идею или нет в наших сердцах.
– Это так, Раффлс, но факт в…
– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Не говорите этого. Лишь один из тысячи будет столь щедр и лишь один из миллиона будет столь скромен, чтобы сделать пожертвование анонимно.
– Но почему вы думаете, что его сделал я, Раффлс?
– Все так говорят. Вы услышите об этом повсюду, когда вернетесь. Вы теперь самый популярный человек в городе, Насмит!
Я никогда не видел более благородного смущения, чем это неловкое, неуклюжее, сварливое смущение: все его морщины, казалось, разгладились, в раскрасневшемся нерешительном задумчивом лице было что-то совершенно человеческое.
– Я никогда в жизни не был популярен, – сказал он. – Я не хочу покупать свою популярность сейчас. Чтобы быть совершенно откровенным с вами, Раффлс…
– Не надо! У нас уже совсем нет времени. Они уже звонят в колокол. Ты не должен злиться на меня за то, что я раскрыл твой замысел, ты щедрый малый, Насмит, и ты молодец. До скорого, старина!
Но Насмит задержал нас еще на секунду. Его колебание закончилось. Внезапно его лицо озарил новый свет.
– Да? – воскликнул он. – Тогда я внесу еще сотню, пусть будет двести, черт побери!
Раффлс глубоко задумался о чем-то, когда мы шли на свои места. Он никого не замечал и игнорировал все реплики. Мой друг также не стал участвовать в крикете в первые полчаса после обеда, вместо этого он в конце концов пригласил меня пройтись по тренировочной площадке, где мы обнаружили два стула в стороне от шумной толпы.
– Как ты знаешь, Банни, меня редко одолевают угрызения совести за свои поступки, – начал он. – Но я испытываю сожаление еще с перерыва. Мне жаль бедного старого Ниппера Насмита. Ты заметил, как он буквально засветился от того, что впервые станет популярным?
– Да, я заметил, но ты не имел к этому никакого отношения, старина.
Раффлс покачал головой, когда наши глаза встретились.
– Нет, именно я ответственен за это. Я попытался заставить его признаться в ужасной лжи. Я заманил его в эту ловушку своими словами, и в этом отношении он почти попался. Затем, в последний момент, он нашел выход и смог примириться со своей совестью. И его вторая сотня будет уже настоящим подарком.
– Ты имеешь в виду – под своим именем…
– И по собственной воле. Друг мой, возможно ли, что ты не понял, что я сделал с сотней, которую мы украли!
– Я знал, что ты собираешься с ней делать, – сказал я. – Но не был уверен, что ты на самом деле отправил больше, чем те двадцать пять, которые отправил в качестве своего вклада.
Раффлс резко поднялся со стула.
– И ты думал, что я заплатил тот взнос из краденых денег?
– Естественно.
– Под своим именем?
– Так я подумал.
Раффлс какое-то время смотрел на меня с непроницаемым выражением лица, а затем перевел взгляд на большие белые цифры над трибуной.
– Мы можем посмотреть на игру, – сказал он. – Довольно трудно увидеть счет отсюда, но мне кажется, что новый игрок вышел на поле.
