В каком-то смысле остановить можно. Ее или кислоту. Одно дело – просто не передать сообщение старшины Робертса, оставить все как есть. А если слегка подтолкнуть обстоятельства – не в том смысле, чтобы удавить или застрелить, а осторожно направить на нужный путь? В таком случае строгий моралист не расценит это как…
– И вообще, кому какое дело?
Все равно что проткнуть рапирой гобелен – без особой надежды на успех.
– Он, может, больше там и не сядет.
Отдает же вахтенный офицер по долгу службы приказ рулевому, чтобы не наскочить на обломки или дрейфующую мину.
– А если он сядет там снова…
Едкая кислота нахлынула, подступила к самому горлу. «Не хочу, чтобы он умирал!» – вопил голос где-то в глубине. Горе и ненависть рвали сердце на части.
– Никому меня не понять! – внезапно выкрикнул он.
С обоих бортов дружно обернулись наблюдатели. Он злобно оскалился, кровь снова ударила в лицо. В голосе прозвучала ярость:
– Делом займитесь!
Весь дрожа, он склонился над нактоузом.
– Я хочу одного – покоя.
Румянец служанки, и волосы еще грубее, чем у служанки. Он окинул взглядом уступы скалы.
– Покоя.
Стена, изъеденная кораллами.
Он помотал головой, словно отряхивая мокрые волосы.
– Зачем я здесь?
Вокруг лишь водоросли, скала и море.
Он вскарабкался на утес и пошел к «Красному льву». Там подобрал несколько оставшихся с утра мидий и поднялся по Хай-стрит на Наблюдательный пост. Присев с южной стороны подмигивающего Гнома, ножом вскрыл створки раковин. Он ел медленно, с долгими паузами между глотками. Покончив с последней мидией, откинулся назад и нахмурился.
– Черт возьми!
Мидии ничем не отличались от вчерашних, но явственно отдавали разложением.
– Слишком долго пробыли на солнце.
Но ведь между отливом и приливом они висят на солнце часами!
– Сколько я уже здесь?
Как следует поразмыслив, он сделал на скале три засечки ножом.
– Нельзя упускать ничего, что укрепляет личность. Надо принимать решения и осуществлять их. Я сделал Гному серебряную голову. Я решил не волноваться зря насчет запруды. Сколько отсюда до горизонта, миль пять? Верхушку мачты можно заметить и за десять. Значит, двадцать миль в диаметре, совсем неплохо. Ширина океана здесь около двух тысяч. Одна сотая.
Он опустился на колени и как можно точнее прочертил линию длиной в десять дюймов.
– Теперь отмерим десятую часть дюйма.
Он ткнул ножом в линию примерно в двух дюймах от края и стал вращать черенок, пока острие не оставило белую отметину на сером камне.
Усевшись на корточки, он поглядел на получившуюся схему. Задумался.
– С большого судна меня заметят и за пятнадцать миль.
Он вставил кончик ножа в отметку и немного расширил ее. Подумал, и снова стал скрести, пока размеры отметины не увеличились до диаметра серебряного трехпенсовика. Потом долго тер камень ногой в гетре – метка посерела, будто существовала на скале с момента ее возникновения.
– Меня спасут сегодня.
Солнце слепило, отражаясь от серебряного лица. Он мысленно прочертил лучи от солнца к зеркальной поверхности, отбрасывая их в разные части горизонта. Подошел вплотную и взглянул в упор, проверяя, отражается ли в фольге его лицо. Солнце ударило в глаза. Он отпрянул и выпрямился.
– Ну и болван же я! Тут же самолеты перегоняют. Наверняка это место используют для сверки курса, да и береговая охрана, она же должна наблюдать за немецкими подлодками!
Сложив ладони козырьком, он медленно повернулся, вглядываясь в небо – густо-синее, ни облачка, ни пятнышка, если не считать солнца. Опустив руки, заходил взад-вперед по вершине скалы.
– День размышлений.
Для кораблей Гном годится – с борта увидят либо силуэт, либо отблеск его головы. А вот с самолета… Гном сольется со скалой, а искорку света могут принять за отблеск кварца. На скале не за что зацепиться взглядом. С высоты в несколько тысяч футов, где они кружат, ничего особо не увидишь, только серое пятно, да и то лишь из-за бурунов вокруг.
Он бросил отчаянный взгляд вверх и вновь посмотрел на море.
Картинка?
Люди мыслят картинками и накладывают их на окружающую природу. С высоты десяти тысяч футов скала кажется камешком. А если камешек полосатый? Он взглянул на расщелины – серые стенки, темные впадины. Камешек и так полосатый.
Он сжал руками голову.
Квадраты. Полосы. Слова. Сигнал «СОС».
– Без одежды нельзя, я замерзну до смерти. К тому же, даже если ее раскидать, она еще меньше заметна, чем птичий помет.
Он взглянул вниз на Хай-стрит.
– Расчистить! И здесь, и там, чтобы везде было ровно. Буквы «С», «О», «С».
Руки бессильно упали.
– Не будь ребенком.
Опустившись на корточки, он стал внимательно рассматривать все, чем располагал. Одежда. Листки бумаги. Резиновый спасательный пояс.
А водоросли?
Воздев к небу руки, он радостно выкрикнул:
– Водоросли!
Тонны водорослей колыхались в воде у Панорамного утеса, свиваясь в кольца.
– Человек мыслит картинками.
Водоросли помогут наложить на природный пейзаж искусственный рисунок, вопиющий ко всякому разумному наблюдателю: «Смотри! Тут разум! Тут человек!»
