Последней жертвой стал дядя. Дима, как и планировал, накрошил кухту ему в ружьё. «Сейчас растает, а завтра заледенеет. Глядишь, в нужный момент ружьё даст осечку».
Что делать с Тамгой, Дима не знал. Можно было бы дать ей слабительное, но где ж его возьмёшь в лесу? Задумал подсыпать лайке щепотку толчёного стекла – примешать его к гречневой каше, но испугался таких мыслей, понял, что вовсе убьёт Тамгу. С ужасом осознал, что в своей игре может зайти слишком далеко, и с продолжением саботажа решил повременить.
– Что теперь? – после ужина спросил Артёмыч.
Он ходил по дому – от кровати к окну и обратно.
Тянул руки, разминал ноги. Был доволен, что наконец можно шуметь и говорить в голос.
– Считать он всё-таки не считает.
– Считает, – промолвил Николай Николаевич.
– И как тогда…
– А вот так. Считает получше тебя. Но чучелу не поверил. Понял, что это не человек. Потому что держать надо было нормально, а не дёргать как мочалку. – Дядя зло покосился на Диму.
– Бред, – отмахнулся Артёмыч. – Много чести, знаешь. И считать он у тебя умеет, и чучело от человека отличает. И гадит, небось, фигурно – цитатами из Пушкина.
– Дался вам этот Пушкин, – вздохнул Витя.
– Чья бы корова мычала, – хмыкнул Артёмыч. – Видал я твою бредятину. – Охотник помахал обрывком книги.
– Сам ты бредятина. Не понимаешь.
– Хватит! – Николай Николаевич хлопнул ладонью по столу. – Раскудахтались.
Охотники затихли. Артёмыч тайком показал Вите язык. Витя, скривив губы, почесал пальцем висок.
Николай Николаевич, подковырнув ногтем столешницу, вздохнул и промолвил:
– Есть у меня другая идея.
– Теперь Тамгу в засаде оставим? – хмыкнул Артёмыч.
– А может, вообще оставить его в покое? – спросил Дима. Он удивился тому, что сказал это спокойно, без волнения.
В печке тихо пыхтели еловые дрова. Красные отсветы проливались на пол, ложились неровными полосами на старые, потемневшие доски. Бревенчатые стены чернели глубокими запыленными щелями. На потолке едва виднелся стальной крюк – должно быть, раньше к нему крепили светильник. «Почему сейчас не крепят?» – отчего-то подумал юноша, и эта краткая, неуместная мысль вмиг разрушила его спокойствие – словно муха, влетевшая в основание карточного домика. Никогда прежде Дима не позволял себе спорить с дядей.
– Чего? – нахмурился Николай Николаевич.
– Оставить его в покое.
– Кого?
– Ворона.
– Это с какой такой стати?
Дима пожал плечами:
– Он показал, что умный. Значит, заслужил жизнь, разве нет? – Юноша давил ладонями коленки. В волнении приходилось чаще глотать.
– Он заслужил только одно – почётные похороны.
– Ведь мясо уже можно снять. И всё. Он больше не прилетит.
– Самый умный, что ли?
– Не меня ворон в дураках оставил, – огрызнулся Дима и тут же испугался этих слов. Ему стало мерзко от своего страха.
– Чё ты сказал? – дядя сжал кулаки.
Артёмыч присвистнул, подмигнул Вите и, надеясь как-то замять начинавшийся конфликт, сказал Диме:
– Не всё так просто. Мясо снимем, он в следующий раз прилетит. Вороны, знаешь, долго живут.
– Не лезь, – отмахнулся Николай Николаевич. – Ты чего скулить-то стал? – Он посмотрел на племянника. – Сидел себе и сиди. Не твоё дело, не лезь.
– Раз дело не моё, значит, помогать больше не буду. – Дима говорил тихо, чтобы сдержать дрожь.
– Что?
– Помогать с вороном не буду. Сами ловите.
– Помогать? – без улыбки хохотнул дядя.
С каждым словом он становился выше, сильнее. Дима весь сжался. Но заставлял себя смотреть прямо в глаза Николаю Николаевичу.
– Да от тебя помощи, как от говна в дождливую погоду.
– Ладно тебе, – опять вмешался Артёмыч.
– Не лезь!
Витя будто и не слышал разговора. Бережно чистил ногти щепкой. Собранную грязь катышками отбрасывал на пол.
В доме было слишком жарко. Диме хотелось выбежать наружу, распахнуть себя навстречу зимней вьюге, выстудить из себя все тревоги.
– Выпороть бы тебя как следует. Выбить городскую дурь. Может, научишься нормально говорить.
– Ты мне не отец. Я и сам могу…
– Хрен с маслом ты можешь! Думаешь, я не видел, как ты. ружьё нарочно отвёл? Жалко стало, да? И ты мне не сын. С таким сыном только повеситься. От таких, как ты, с твоим нытьём, все эти педики получаются. Думаешь, я не видел, как ты на соболя? А? Бабьими глазами смотрел! «Он живой, он живой». – Охотник визгливо изобразил голос племянника. – На охоту он приехал. Умник.
– Оставьте ворона в покое. – Дима встал с раскладушки. Он уже не мог, да и не хотел сдерживать дрожь.
– Сядь, – спокойно ответил Николай Николаевич.
– Оставьте, – громче повторил Дима. Его трясло.
– Сядь, говорят!
– Оставьте! – закричал Дима. Из глаз потекли слёзы.
– Сдурел орать, что ли?!
Николай Николаевич резко встал, табурет за ним отклонился и – грохнулся навзничь.
– Оставь! – глаза застило мутной, красной плёнкой.
Слёзы никак не останавливались. Дима уже не видел ни Артёмыча, ни Витю.
– Тьфу, заладил. Дебил, что ли?
– Оставь! – Дима кричал до боли в горле. Хотелось криком вывернуться наизнанку. Выпотрошить, обкорнать, оскопить, выскрести себя самого. В приступе нестерпимого зуда, ненависти он задёргался на месте и только кричал: – Оставь!
– Не ори!
