– Я так надеюсь, что твой отец вернется к вам, ведь совсем скоро у них двадцатилетие семейной жизни.
– Да, Вернер. Двадцать лет вместе. Когда папа вернется, я обязательно расспрошу его обо всем.
– Только без меня, чур, ничего не спрашивай. Мне хочется узнать, что там было. Надеюсь, он нам расскажет.
– Расскажет, куда он денется.
С конца улицы послышались крики, которые усиливались с каждым шагом. Звук представлял собой перекличку сотен голосов, которые сливались в один единый гул. Люди на улице стали оборачиваться, и многие быстрым шагом направились в ту сторону, откуда доносились крики.
– Что это такое, Герх?
– Не знаю, но, похоже, это из университета.
Ребята резко сорвались с места и побежали по улице, задевая прохожих плечами. Добежав до университета, они увидели картину, которую можно было сопоставить с какой-то демонстрацией: Хайнц стоял на длинной возвышающейся лестнице перед дверьми университета и держал в руках газету – ту самую, которой торговал мальчик. В другой руке он крепко сжимал английскую листовку, на которой был изображен Гораций Китченер [2], призывающий молодых британцев идти в армию. Подняв обе руки над головой, Хайнц, словно зверь, кричал:
– Вы только посмотрите, «Томми» нуждаются в новых силах. Мы уничтожили всю их армию, и теперь их правительство вынуждено спешно вербовать новых сосунков, что вновь полягут на полях сражений. Еще совсем чуть-чуть и мы раздавим этих слизняков. Мы – великая Германия, и никто с нами не сравнится. Мы защитим нашу страну от вражеской нечисти. Кто со мной?
После этих слов толпа, поглотившая всю университетскую площадь, словно дрессированная, взорвалась аплодисментами и бешеным криком. Это было похоже на войско перед древней битвой, солдаты которого во весь голос кричали, пугая армию, стоящую напротив. Звонкий свист кого-то в толпе растворился в общем ликовании. Вернер с Герхардом стояли в самом конце и видели совсем немногое.
– Вот он, наш Хайнц, прямо герой, – поговаривали преподаватели, стоявшие возле Вернера.
– Да, были бы все солдаты такими, мы бы давно уже выиграли, – раздавались голоса.
Хайнц продолжал что-то кричать, а в конце своей речи показательно разорвал портрет Китченера пополам, выбросив его на растерзание порывам ветра.
– Эх, ну почему я не он? – с досадой сказал Герхард, хлопая в ладоши.
– Что в нем такого-то? – удивился Вернер. – Человек, который пропагандирует войну и смерть за Родину, призывает к насилию, хотя даже не знает, как заряжается отцовская винтовка, висящая над камином, – со скрытой злобой высказался Вернер.
– Да ладно, Верн, признайся: ты просто ему завидуешь, – с улыбкой ответил Герхард.
Один из преподавателей услышал слова Вернера и повернулся к нему:
– Вам, молодой человек, следовало бы поучиться культуре и уважению к старшим, которые добились в этой жизни побольше вашего. На вашем месте я бы задумался над тем, как вы будете сдавать мне экзамен.
– Простите, мистер Ланге, – оправдался Вернер.
– Можешь считать, что экономику ты уже не сдал. – Сказал Герхард.
– Отвали. – Улыбнулся Вернер.
Продолжая вглядываться в Хайнца, Вернер никак не мог понять его. Тот был за тысячу километров от тех мест, где его братья отдавали свои жизни, делили одну лазейку, вырытую в окопе, чтобы не промокнуть, пока он здесь, причесанный и откормленный, кричал о войне и свержении режимов. Но студенты слушали Хайнца и действительно видели в нем самого смелого человека на всей планете, и по коридорам университета впоследствии перешептывались о том, что Хайнц – один из самых достойных мужчин в университете и не побоится встретиться с врагом лицом к лицу на полях сражений. Но университетская площадь была не тем местом, где вырастают истинные патриоты, осознающие цену жизни. Настоящий же героизм в эти зимние месяцы проявлялся там, в далекой Франции, возле города-крепости Верден.
Кровопролитные сражения в первые два года войны сильно ослабили Германию. Немецкий генеральный штаб более не располагал силами, способными начать наступление на широком фронте. Было решено наступать на узком участке – на Верден. Стратегия командования заключалась в том, чтобы освободить проход на Париж, с последующей капитуляцией Франции. Цель была более чем сложной – переломить хребет Франции и заставить ее выйти из войны, а Англия не сумеет самостоятельно вести войну против Германии. Цель была поставлена, и начальник генерального штаба Эрих Фон Фалькенхайн был готов действовать.
