– Ты не поймешь меня. С моей стороны это прозвучит более чем жестоко, но его нельзя останавливать.
– Почему нельзя?
Герхард глубоко вздохнул:
– Знаешь, за что я уважаю своего друга, Отто?
– Интересно узнать.
– Я много раз был свидетелем того, как судьба била его и швыряла о землю. Пусть это не тот удар, что получил я со смертью отца, но для него это были реальные удары. Он подвергался многочисленным физическим нападкам со стороны Хайнца и многих других. Ему пришлось выслушать в свой адрес нереальный поток оскорблений и моральных унижений. На протяжении многих лет я видел, как его психика травмировалась, а нервная система истощалась. Я прекрасно чувствовал, как ему тяжело от того, что он изгой. И ведь он сам начинал осознавать, что он отщепенец, отверженный обществом. Но… – Герхард сделал паузу и закурил, – он никому не жаловался. Ни разу! Его пинали, а он молчал и держал в себе всю эту тяжесть. Знаешь, когда тебя каждый день уверяют в том, что ты законченный идиот, трус и слабак, то спустя какое-то время ты начинаешь в это верить. Отдельные неудачные обстоятельства дают тебе понять, что так оно и есть. Под давлением сотен мнений Вернер поверил в то, что он – недостойный человек. Он живет с этим, Отто, просыпается каждый день, зная, что никому не нужен и нелюбим всеми вокруг, но он молчит. Он ничего не рассказывал даже мне, лучшему другу, а продолжал улыбаться, хотя внутри горел ярким пламенем, как бумага в огне. Он терпел, Отто. И для меня будет предательством по отношению к нему, если я отговорю его, зная реальную причину его решения. Здесь его ждут унижения и насмешки, а там он встретится со всеми своими страхами. Ведь он идет туда не сражаться за родину. Мне думается, что Вернер из тех, для кого родина совсем не главное в жизни. Он совершил этот поступок, чтобы доказать самому себе, что он является личностью. Ему повесили клеймо труса, и лишь увидев оборотную сторону медали своей судьбы, он сможет понять, что это не так. Вот в чем мужественность и сила человека, Отто. Я уважаю Вернера за то, что он очень сильный человек, хоть и не знает об этом.
– А если он погибнет, Герхард, ты не будешь корить себя за то, что с легкостью отпустил его туда и не помешал?
Герхард задумался и, втянув в легкие сигаретный дым, ответил:
– Его не смогли бы остановить даже родители, поверь мне, потому что он твердо решил. Где-то глубоко в душе я все же надеюсь, что он попадет в тыловую службу, как и хотел. Этим я себя обнадеживаю, но отговаривать не собираюсь. Когда он самостоятельно заглянет в глаза ада и не дрогнет, он поверит в то, что достоин называться мужчиной. Когда я уговаривал его, я понимал, что он не слышит меня.
– Не слышит, потому что сам должен увидеть собственные силы и поверить в них?
– Именно. И никто за него это не сделает. Мы уже не дети, хотя долгое время я думал, что Вернер еще ребенок, но я ошибался. Потому что все свое взросление он держал в себе.
– Но если он все же погибнет, Герхард, как ты это воспримешь?
– Для меня это будет большой утратой и, я уверен, что бесы обвинения все же нагрянут ко мне, но я буду знать, что нисколько не виноват в этом.
Это его решение, Отто. И, поверь, глядя на жизнь Вернера, именно армия сможет изменить всю его судьбу. Останься он здесь, общество заклюет его, и он войдет во взрослую жизнь с кучей комплексов, которые итак уже целым пластом сидят в нем.
– Я не зря заговорил о нем, Герхи. Мне почему-то стало жалко его, когда он сообщил нам о фронте. И, думаешь, он сейчас вышел, потому что мать ждет дома? Нет, ему хочется побыть одному, собраться с мыслями и направить их в нужное русло. Я прочитал это в его глазах.
– Да, вероятнее всего. – Герхард докончил с сигаретой и затушил ее в опустелой пивной кружке. – Он не сказал нам дату своего ухода. Ха… А ведь я всегда считал его ребенком, не сведущим ни в чем. А он оказывается еще тот жук.
Вернер действительно не имел цели срочно бежать домой. Выйдя из «Старой госпожи», он пожелал прогуляться по родному городу, запомнить его красоты, запечатлеть и сохранить в памяти места, на которых он никогда и не был, хоть и жил здесь с самого рождения. Ночь была восхитительной. Ветер был не то что легким, а просто воздушным, теплым и приветливым, и от его дуновения не поднимались даже волосы, только кожа слегка чувствовала его бархатное прикосновение. Одинокие окна в домах еще источали яркий свет, а из центральной таверны, где очень любил отдыхать Хайнц с друзьями, доносились пьяный смех и еле различимые крики. Вернер будто заплутал в сетях города, а тот словно не выпускал его из своих объятий и водил по своим лабиринтам и закоулкам.