Помня, что отдых — это смена вида деятельности, мы начали параллельно делать ангар так, чтоб лесопилка оказалась внутри. Потели до рубах мокрых, но дело двигалось. Разметили площадку, выложили уже в три ряда брёвен из свежесваленных деревьев, которые пахли смолой и лесной свежестью. Я ходил вокруг, прищуривался, примерялся — всё ли правильно делаем.
— Егор Андреевич, — окликнул меня Илья, — может, тут ещё подпорку поставить? Для надёжности?
Я посмотрел на указанное им место и кивнул:
— Ставь. Лишняя опора не помешает.
Размер, конечно, ангара получился приличный — шагов тридцать в длину и почти двадцать в ширину. Но я думал, много не мало будет, где доскам будущим сохнуть. Зимой снег заметёт всё кругом, а у нас — сухо.
Доски же для стен понемногу копились. Степан с Прохором и Ильёй кололи — только щепки летели во все стороны.
— Хороша будет лесопилка, барин, — говорил Прохор, вытирая пот со лба. — Такой в округе ни у кого нет.
— И не будет, — добавлял Илья с гордостью.
Я только кивал, довольный их работой и своими расчётами. Всё шло по плану, даже лучше. Скоро запустим уже, если темп не сбавим.
Каждый вечер я возвращался в избу к себе, где Машка ждала меня с ужином и тёплым взглядом. И каждый раз тонул в её взгляде, как в каком-то омуте — глубоком, затягивающем. Её глаза, зелёные, как молодая трава весной, смотрели прямо в душу.
— Устал, Егорушка? — только и спрашивала тихонько, когда я садился за стол.
— Есть немного, — отвечал я, хотя руки гудели, а спина ныла так, будто на ней пахали.
После ужина она подсаживалась ко мне ближе, клала голову на плечо, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова в печи и поют сверчки за окном. А потом… потом наступала ночь, и мы забывали про усталость и заботы, растворяясь друг в друге.
И вот сегодня, лёжа в её объятиях, я засыпал, чувствуя, как её дыхание щекотало шею, а сердце ещё колотилось после страстной ночи. Машка что-то шептала мне на ухо — нежное, ласковое, — а я улыбался, проваливаясь в сон. Её волосы, рассыпанные по подушке, пахли травами и дымом — запах, от которого у меня кружилась голова ещё с первого дня.
Как вдруг двор взорвался криком Митяя.
— Барин! Барин! На Быстрянке что-то нехорошее творится! — кричал тот во дворе так, что соседские собаки залились лаем.
Я вскочил, ещё не до конца понимая, что происходит, впрыгнул в штаны, чуть не порвал их и выскочил на крыльцо. Босой, как дурак, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Сердце колотилось где-то в горле.
Машка же, накинув платок на голые плечи, выбежала следом, испуганно вглядываясь в ночную темноту.
А на горизонте, где мы строили лесопилку, полыхало зарево. А в лунной ночи было видно, что столб дыма вился, как змея, чёрный на фоне звёздного неба.
Сердце ухнуло где-то в пятки.
— Чёрт! — выругался я. — Это ж наша работа там горит!
Машка вцепилась в мою руку, шепча что-то про дурной знак и порчу. А я стоял, не в силах оторвать взгляд от этого страшного зрелища.
Во двор влетел запыхавшийся Пётр. Глаза, как блюдца.
— Егор Андреевич, там пожар, походу! Там же… там же… всё там! — выпалил он, задыхаясь.
Я смотрел на пламя вдалеке и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Столько труда, столько планов — и всё коту под хвост? Нет, этого я допустить не мог.
Я спохватился, как будто меня кипятком ошпарили, очнулся резко, словно кто пощёчину отвесил. В груди что-то сжалось, а в голове только одна мысль колотилась — пропало всё, пропали труды наши!
— Да что ж я стою-то, мужики, погнали скорее! — заорал я во всё горло.
Петька, Прохор, Илья, Митяй, ещё кто-то — даже не обратил внимания, кто именно. Все стояли, разинув рты, глядя на полыхающее зарево. Но моего крика хватило — сорвались, как с цепи, и все мы толпой побежали к Быстрянке.
Не успел добежать до забора, как услышал с порога, как Машка окликнула:
— Егорушка, ты хоть обуйся!
Обернулся — бежит ко мне с лаптями, платок сбился, волосы растрепались, в глазах страх и забота.
На ходу сунул ноги в обувь, чуть не споткнувшись, и крикнул:
— Солнце, дома жди!
Ночь вокруг тёмная, хоть глаз выколи — только луна круглая, как блин, да зарево впереди путь освещают. Спотыкались о корни, проклинали всё на свете, но мы бежали, будто сам чёрт за нами гнался.
А сам подумал — только бы не увязалась следом, там сейчас не до неё будет. Ноги сами несли вперёд, будто не я ими управлял, а они мной. Впереди Петька нёсся, как угорелый, за ним Прохор. Илья с Митяем рядом со мной, пыхтят, как самовары, но не отстают.
Бежали, не разглядывая дороги. Ноги гудели, будто не свои, сердце колотилось, как молот в кузнице — быстро, гулко, до боли. В висках пульс стучал, во рту пересохло, словно песка насыпали. Прохор начал отставать, хрипя как загнанная лошадь.
— Давай, Прохор, не отставай! — крикнул ему Петька, обернувшись.
