Прохор поднял большой палец вверх, не в силах говорить с набитым ртом. Аксинья, жуя, аж охала от удовольствия. Все ели так усердно, что аж ложки по плошкам стучали, словно дождь по крыше. Машка рядом улыбалась, поглядывая то на меня, то на довольные лица односельчан.
Я смотрел на их счастливые физиономии и чувствовал какое-то особое удовлетворение. Не от инженерных хитростей, не от механизмов — а от простого человеческого счастья. От того, что люди наедаются досыта чем-то новым, вкусным.
— Барин, — спросил Степан, вытирая рот рукавом, — так это та самая картошка, что мы вот сажали эти дни?
— Она самая, — кивнул я. — Вон полтора-два месяца пройдет, и свой урожай будет.
— Чудеса! — проговорила Аксинья, качая головой. — Кто бы мог подумать, что из этих невзрачных шишек такая благодать получится.
— Но слушайте внимательно, мужики да бабоньки! — я поднял палец вверх, чтобы все меня внимательно выслушали. — Сами запомните, да и детям накажите.
Все притихли, перестали жевать, уставились на меня. Даже малыши, которые крутились у стола, замолчали.
— Когда картошка отцветёт, там такие ягодки появятся — зелёные, как крыжовник. Их есть нельзя ни в коем случае! Ядовитые они, понятно?
Все аж головы вскинули, словно громом поражённые. Прохор даже жевать перестал, кусок так и застыл у него во рту.
— Как же так, барин? — недоумевал Митяй. — Мы ж едим это и вкусно. А тут вдруг отрава?
— Мы-то клубни едим, — терпеливо объяснил я, показывая на остатки пюре. — Это корешки такие. А ягоды — это плоды, вот они-то и есть своего рода отрава. Так что запомните крепко-накрепко и детям скажите, чтоб не вздумали в рот тащить!
Когда все, поблагодарив за вкусную вечерю, разошлись по домам, в деревне ещё долго слышались их голоса. Обсуждали, видно, картофельное чудо, делились впечатлениями.
Мы с Машкой сходили в летний душ. Вода была тёплая от дневного солнца. Я достал кусок мыла, который привёз Фома из города. Оно пахло лепестками роз — нежно, изысканно, совсем не по-деревенски.
— Ну, Фома вот же расстарался! — сказал я, намыливая Машкины плечи. — Небось пол города обыскал, ища такое.
А ночью, уже засыпая глубоко заполночь, я, сплетённый в объятиях с Машкой, думал о том, сколько же ещё всего предстоит сделать. Лесопилка, мельница, может быть, кузница… А потом ещё картофель по всей округе распространить, людей научить его правильно выращивать и готовить.
Машка уже уснула и тихонько дышала у меня на груди, её дыхание щекотало кожу. За окном ухал филин, где-то вдалеке лаяла собака. Обычные деревенские звуки, а для меня — музыка новой жизни, которую я здесь строил по кирпичику, по доске, по картофелине.
И засыпая, я улыбался, чувствуя, как счастье растекается по телу тёплой волной.
— Егорушка… — шепнула Машка, уткнувшись в мою шею. — Ты спишь?
Я не ответил, только чуть сильнее прижал её к себе, чувствуя, как щекочет её дыхание. Ночь ещё не отступила, но в окно уже просачивались первые серебристые полосы рассвета, будто кто-то невидимый стирал тьму ластиком. Воздух пах хвойным дымом и мятой, которую Машка сушила на печи.
Вдруг она отстранилась. Я почувствовал, как постель качнулась, услышал тихий скрип половиц. Холод пробрался на место её тела. Я приоткрыл глаза: Машка сидела на лавке у окна, закутавшись в платок. Плечи её вздрагивали.
— Маш? — Я сел, растирая лицо. — Что случилось?
Она не ответила, только глубже зарылась в платок. Из её груди вырвался сдавленный всхлип.
Поднялся, подошёл, взял на руки, как ребёнка. Лёг на кровать, укладывая рядом, обнял так, чтобы её голова лежала на моём сердце.
— Ну? — прошептал, целуя в макушку. — Рассказывай. Приснилось что?
— Не спалось, — выдавила она, голос дрожал, как пламя свечи на сквозняке. — Всё думаю… Что ты боярин, а я кто? Простая девка, без приданого, без роду-племени. — Она резко вдохнула, словно ныряла в ледяную воду. — А ты… Ты ведь не можешь со мной… Навсегда. Тебе нужна боярыня, с приданным, с положением. А я… — Её голос сорвался на шёпот. — А я скоро надоем. Ты меня прогонишь, как старую собачку.
Я замер. В груди что-то сжалось, будто кто-то схватил за горло. Как она могла так думать? Ведь каждый её вздох, каждый взгляд — это же не просто привычка. Это как воздух, без которого дышать невозможно.
— Маш, — начал я, гладя её волосы. — Ты правда думаешь, что я такой кретин, чтобы не видеть, кто ты? — Она молчала, только пальцы впились в мою грудь. — Да, мир этот не так прост. Но ты для меня — не «никто». Ты… Ты как весна после бесконечной зимы. Как свет после темноты.
Она подняла глаза, и я увидел в них страх — не за себя, а за нас. За то, что не выдержим груза эпохи.
— Я же не боярыня, не графская дочь, Егорушка, — прошептала она. — У меня нет приданого. Только сердце своё могу отдать, а оно уже твоё. Но ты… Ты ведь обязан думать о долге. О семье.
Я встал резко, как ужаленный. По избе прошёлся, как тигр в клетке. Руки сжались в кулаки сами собой.
