Пётр, проверяя качество крепления, обошёл конструкцию со всех сторон, подёргал, покачал и удовлетворённо буркнул:
— Барин, крепко сидит! Намертво! Не шелохнётся!
Я внимательно осмотрел всю конструкцию ещё раз, проверил все соединения, прокрутил части механизма вручную и, убедившись, что всё работает как часы, скомандовал:
— Спускаем колесо на воду. Осторожно, орлы. Сейчас увидим, чего стоит наша работа.
Взялся за ручку лебёдки, мужики держали верёвки, натянутые, как струны. Звёздочки клацали, колесо, слегка поскрипывая, медленно пошло вниз, погружаясь в бурлящие воды Быстрянки. Каждый щелчок механизма отдавался в груди волнением — сработает или нет? Столько сил вложено, столько ночей не спал, прикидывая чертежи при свете лучины.
Лопасти, только что прибитые обратно, коснулись речной глади, и вода, пенясь, обняла их, как старых знакомых. И тут произошло то, ради чего мы здесь собрались — колесо, чёрт возьми, завертелось! Сначала медленно, будто нехотя, потом быстрее, подхватывая ритм реки. Вал, поскрипывая на местах соприкосновения с опорами, уверенно передал обороты второму колесу, кривошип зашевелился, словно проснувшись от долгого сна, а каретка с пилами запела свою металлическую песню — туда-сюда, как в танце. Звук разнесся над рекой, вспугнув птиц с ближайших деревьев.
Мужики загудели, как растревоженный улей. Пётр, не сдержавшись, заорал во всю глотку, лицо его раскраснелось от возбуждения:
— Работает, Егор Андреевич! Чтоб меня черти взяли, работает!
Илья и Прохор переглянулись с таким видом, будто увидели чудо. Митяй же прыгал на месте, как заяц, забыв о своем недавнем купании. Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища — неужели всё получилось⁈
Я спустил колесо ещё чуть ниже, чтобы оно глубже зачерпывало воду, зафиксировал лебёдку клином и махнул рукой мужикам:
— На пригорок, орлы! Бревно спускаем! Пора нашу красавицу испытать по-настоящему!
Все как один бросились к штабелю брёвен, что мы привезли вчера. Взяли сосновое бревно, лёгкое, пахнущее смолой и лесной свежестью. Кора местами была ободрана, обнажая желтоватую древесину, смола застыла прозрачными каплями. Прохор с Ильёй, пыхтя и перебрасываясь короткими командами, подтащили его к жёлобу, что мы восстановили после пожара. Жёлоб был выстелен новыми досками, отполированными до блеска — по ним бревно должно скользить, как по маслу.
Все затаили дыхание, будто на фокус смотрели. Даже Ночка, привязанная к дереву, перестала фыркать и жевать траву, словно тоже заинтересовалась происходящим. Я прикинул: вот он момент истины, сейчас всё и решится — или праздник, или конфуз.
— Ну, с Богом, — выдохнул я, перекрестившись.
Бревно, подтолкнутое Ильёй и Прохором, скользнув, плавно пошло вниз, набирая скорость. Сердце стучало, как молот в кузне — громко и часто. Когда оно коснулось пил, раздался звук — резкий и пронзительный, но такой сладкий для моих ушей, что мурашки побежали по спине. Доски, тонкие, ровные, не такие как мужики кололи топором — с кривизной и щепой, начали проходить сквозь блок пил, опилки полетели, как пух с тополей, наполняя воздух древесным ароматом.
Прохор, перекрестясь широким крестом, вскрикнул, глаза его блестели:
— Мать честная, режет! Как по маслу идёт!
Митяй запрыгал ещё сильнее, размахивая руками:
— Глядите, глядите! Ровные какие выходят!
Пётр, улыбаясь во весь рот, хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел:
— Знал, что получится, Егор Андреевич! Никто не верил, а я знал!
А Илья, обычно немногословный, пробормотал, почесывая затылок:
— Барин, это ж… чудо прям какое!
Я не отвечал — не мог, горло перехватило от волнения.
Пока первое бревно, сосновое, пахнущее смолой, допиливалось в жёлобе, мы с Ильёй, не сговариваясь, метнули сверху ещё одно, чтоб подпирало, не давая первому застрять или соскочить. Каретка с пилами гудела, как рой пчёл в жаркий полдень, кривошип стучал четко, без перебоев, а Быстрянка бурлила, весело крутя колесо, будто радуясь новой игрушке.
Внизу, в приёмнике — таком же жёлобе, только покороче, с бортиками по краям, — из-под пил выходили доски: шесть штук, ровные, как по линейке проведенные, одна к одной. Митяй первым подскочил к ним, хватая и ощупывая, словно не веря глазам:
— Гладкие! Ровнехонькие! Как это, Егор Андреевич?
Запах свежеспиленной сосны ударил в нос, смолистый, как сам дух леса. Я пригляделся: доски — одна к одной, одинаковой толщины по всей длине, даже где сучок торчал, спил был гладкий, как новый Машин платок, что Фома привез ей из города. Сказать, что я был доволен — ничего не сказать. Сердце аж заколотилось от радости, и усталость последних дней как рукой сняло.
— Получилось! Ура, мужики! — заорал я, хлопнув Петьку по плечу так, что он покачнулся. — Теперь заживём! Доски свои, не покупные!
— Слава барину! — подхватили Пётр, Илья, Прохор и Митяй, радуясь, как дети. Прохор снова перекрестился широким крестом, буркнув: — Чудо, ей-богу! Как в сказке!
Илья, самый рассудительный из всех, уже прикидывал доски, прикладывая широкую ладонь:
