И мы с Петькой двинулись к тому месту, где он древнюю ладью нашёл когда-то в позапрошлом году. Шли часа полтора, наверное, никуда не спеша. По лесу густому, где пахло хвоей сосновой и прелыми листьями, и птицы орали испуганно, спугнутые нами, как на шумном митинге.
Судя по времени, ещё и обеда не было, как мы добрались до места, где Петя сказал:
— Вот здесь вот! — указывая на тихую заводь, окружённую густыми зарослями камыша.
Подойдя к ней, мы принялись раздеваться. По дороге я уже представлял себе, какой будет эта вода — наверняка ледяная, как там, где мы собирались колесо ставить. Но когда я опустил руку и попробовал воду, она оказалась тёплая, хорошо прогретая солнцем, как чай, о котором я только и мечтал последние дни, всё руки не доходили придумать из чего да заварить нормально.
— Тут самое тёплое место на речке. Солнце с утра до вечера греет, а течения почти нет. — Сказал он, наблюдая за моими манипуляциями.
Ладья же, о которой говорил Пётр, действительно лежала буквально в полуметре под водой. Темнела на дне, как огромная рыба. Можно было ногой опереться прямо на киль и отдохнуть таким способом, держась на воде словно на мелководье. Жара стояла такая, что даже приятно было нырять в относительно прохладную воду у самого дна.
— Смотри какая здоровая, — пыхтел Петька, вынырнув, до этого ощупывая затопленное судно под водой. — Метров восемь, не меньше. И киль-то какой толстый!
— А сколько она тут лежит, как думаешь?
— Да кто ж знает. Может, лет триста, а может и больше.
Пока мы ныряли и осматривали находку, я вспомнил старый дедовский способ. Перед началом работы бросил верёвку в воду, чтобы размокла как следует. Петька недоумённо посмотрел на меня:
— Это зачем?
— Так надо, — объяснил я. — Так она крепче будет. Мокрая верёвка и держит лучше, и не рвётся так легко. — Дед учил в детстве. Он в войну сапёром был, всякие штуки знал. — Кто такой сапер и в какую войну Пётр спрашивать не стал.
Минут через десять вернулись с размокшей верёвкой — она действительно стала заметно толще и плотнее. Осторожно обмотали её вокруг киля затонувшей ладьи, а другой конец надёжно зацепили за толстую берёзу у самого берега, что потолще остальных.
— Теперь главное — петлю правильно сделать, — бормотал я, завязывая узел.
Сделали крепкую петлю, вставили в неё здоровую ветку толщиной с две руки. И, используя её как самодельный ворот, пыхтя как два паровоза, стали медленно скручивать верёвку.
— Тяжело, зараза! — кряхтел Петька, упираясь ногами в землю.
— Потерпи, сейчас пойдёт легче, — подбадривал я его.
Тяжело, конечно, работалось, но дело постепенно пошло. Верёвка натягивалась всё туже, где-то под водой что-то поскрипывало и постанывало. Спустя оборотов десять под водой что-то громко ухнуло, словно выстрел из пушки, и киль резко сорвался с илистого дна.
— Есть! — радостно выкрикнул Петька. — Поддался, сучий отрок!
Ещё минут за двадцать, работая в поте лица и периодически меняясь местами, мы подтянули ладью так, что передний конец киля уже торчал над самым берегом. Чёрный, как смоль, покрытый речным илом.
— Вот это мореный дуб! — присвистнул я, ощупывая древесину. — Петь, смотри какой плотный. Даже ножом не царапается.
— А что, хороший!
— Да это же золото! Такого дуба днём с огнём не сыщешь.
Петька, недолго думая, ухватился за пилу и принялся отпиливать кусок киля. Тяжело шло — древесина была твёрдой как камень, но в итоге метра два отличного мореного дуба у нас появилось.
— Сделаем из него шестерни — будут вечные, не сотрутся и через сто лет.
— Серьёзно настолько крепкий?
— Да ты что! Мореный дуб — это материал для царских дворцов. Из такого паркеты делали, мебель элитную. Нам на шестерни самое то будет.
Закинув тяжёлый кусок балки на плечи, двинулись назад к месту стройки. По дороге забрали мужиков, которые работали у Быстрянки. Отдали тяжесть им — пусть парни теперь тащат, а то аж спину свело. А сами пошли осматривать, что за это время те успели сделать.
Оглянулся вокруг и диву дался — те уже все припасённые бревна раскололи на ровные плахи и даже добрую часть досок успели обстрогать рубанком до гладкости. А ещё в сторонке аккуратными рядами стояли четыре сплетённых щита из гибкой лозы — все плотные, без щелей, каждый прутик к прутику подогнан.
— Молодцы, постарались, — похвалил я работников. — И руки у вас золотые, прям.
— Да уж, Митяй плетельщик тот ещё, — похвалил Прохор паренька.
— Ой, да ладно вам, — засмущался тот, но было видно, что похвала приятна.
Вернулись в Уваровку, когда солнце уже близилось к закату, но ещё не село — небо переливалось всеми оттенками золота и багрянца, а воздух пах скошенной травой и речной прохладой. Ноги за день гудели от ходьбы, но на душе легко — дело идет семимильными шагами.
Машка встречала на крыльце в праздничном сарафане с большой глиняной крынкой кваса в руках.
— Умаялся, соколик, небось? — улыбнулась она, и улыбка эта была такой тёплой, что усталость как рукой сняло.
— Кушать сперва или может водички для начала попить?
