Перед дорогой обсудили с ним, что по чем. Фома, почесывая бороду, рассказывал о ценах, которые помнил:
— Выходило, что бревна в два раза тоньше наших по 60 копеек за штуку шли. Такие как наши, что на доски используем, наверное, по 75–80 копеек было бы, но товар мало востребованный — кому охота самому пилить?
— А доски? — спросил я.
Оказалось, что про пиленые доски Фома не знал цену — не сталкивался. А вот обычные, колотые — там под рубль за доску. Но наши-то ровнее, значит, и дороже должны пойти.
Мы нагрузили почти сто досок в две телеги — уложили аккуратно, перевязали веревками. Лишь бы доехали в целости, не растрясло по дороге. Телеги скрипели под тяжестью груза, лошади фыркали, переминаясь с ноги на ногу.
— Ты там не продешеви, Фома, — наставлял я его перед отъездом. — Наши доски ровные, без сучков почти. Меньше чем по рублю не отдавай. А если удачно пойдет — вот тебе список, что купить надобно.
Обговорили, что купить Фоме в случае удачной торговли — инструмент нужен был, гвозди разных размеров, пилы новые, да и по хозяйству всякая мелочь. Я выписал все на парусине, чтоб не забыл чего.
— Не сомневайся, Егор Андреич, — Фома спрятал список за пазуху. — Все сделаю как надо. Через седмицу буду обратно.
Проводив Фому, мы с мужиками продолжили работу. Лесопилка гудела с утра до вечера, доски складывали в штабеля в амбар.
К возвращению Фомы у нас было еще на две таких же ходки досок готово — работали не покладая рук. Я прикинул, что пора обновлять дома в деревне — многие избы обветшали, крыши текли, стены просели. С такими запасами леса можно было всю деревню обновить.
И вот, на седьмой день, когда солнце уже клонилось к закату, послышался скрип колес и конское ржание. Мы высыпали навстречу — Фома возвращался! И не с пустыми руками.
Как оказалось, отторговался, лучше, чем мы ожидали. Приехал аж с третьей лошадью с телегой — прикупил на вырученные деньги. Да не только лошадь — привел козу, молочную, с выменем полным, привез десяток кур и десяток уток. Бабы сразу засуетились вокруг живности, устраивая новоселов.
— Ну, Фома, рассказывай! — потребовал я, когда первая суета улеглась.
— Егор Андреич, — Фома сиял, как начищенный самовар, — доски наши нарасхват пошли! Как увидели купцы, что ровные, без сучков почти, так и начали торговаться. Я держался твердо. Сначала по девяноста копеек просили, потом, когда между собой спорить начали, объявил цену в рубль. Выгодно вышло. Всю сотню продал за день, мог бы и больше, да не было с собой.
— Привез еще три мешка картошки, как вы говорили.
Я картошку любил — урожайная культура, неприхотливая, и зимой хранится хорошо.
— А вот и пилы новые, — Фома достал из телеги завернутые в тряпицу инструменты. — Кузнец закалил, как вы и заказывали. Говорит, полгода точить не придется.
Я осмотрел пилы — добротные, с зубьями острыми, как бритва. Такими и работать приятнее, и быстрее дело пойдет.
— Молодец, Фома, — похвалил я, пересчитывая оставшиеся деньги. — С тебя хороший торговец вышел.
Озадачил Степана еще земли вскопать и сажать картошку — пусть и поздновато было, но до осени еще успеет вырасти.
— Бабы! — крикнул Степан. — Завтра картошку сажать будем! Корзины готовьте!
Отправили Фому с Митяем еще раз в город — теперь уже с большим обозом из трех телег. Загрузили каждую телегу по пятьдесят штук. Фома уехал, обещав вернуться через неделю — теперь он уже знал всех купцов, кому доски нужны были.
Сами же решили обновить дома в деревне. Начали с самого захудалого — у вдовы Марфы крыша совсем прохудилась, стены покосились. Решили просто обшить досками снаружи — и теплее будет, и крепче.
— Егор Андреич, — удивлялась Марфа, вытирая слезы концом платка, — да как же так? Чем я отплачу-то?
— Ничем не нужно, Марфа, — ответил я, прибивая очередную доску. — Деревня наша должна красивой быть, крепкой.
За три дня обшили Марфину избу, крышу перекрыли, окна новые вставили. Старуха не могла нарадоваться — изба стала как новая.
Я с Петром сходил за Быстрянку туда, где нашел кварцевый песок по запискам деда. День выдался не жаркий, но ясный — солнце играло в воде, отбрасывая блики на камни, покрытые влажным мхом. Быстрянка журчала, словно рассказывала свои речные истории, а мы, перепрыгивая с камня на камень, добрались до того самого места, где песок был особенно белый, почти сверкающий.
— Петь, гляди, какая красота! — я зачерпнул горсть мелкого песка. — Как серебро блестит, правда?
Петр присвистнул, рассматривая песчинки на своей широкой ладони:
— И впрямь, Егор Андреевич! Чистый, будто специально кто промыл.
Набрали по пол мешка и принесли к лесопилке. Мешки оттягивали плечи, заставляя идти чуть согнувшись, но ноша была приятной — я уже видел, как воплощу свою задумку.
— Нужно будет промыть хорошо и высушить, — сказал я, сбрасывая мешок у амбара и разминая затекшие плечи.
Петр, крякнув, опустил свой мешок рядом и вытер пот со лба тыльной стороной ладони:
— А зачем это, Егор Андреевич? — уже не первый раз за дорогу спрашивал Петр.
— Да есть у меня одна задумка, — я загадочно подмигнул.
— Опять? — удивился Петр.
