В итоге деревня слегка уже расширилась, вырисовывались новые два дома, а ещё на краю стоял свеженький ангар. Я смотрел на всё это и радовался, что потихоньку, но поднимать деревню получается. Каждый новый дом, каждая постройка — как ещё один шаг к тому, чтобы наша Уваровка стала крепче, богаче, сильнее.
А сегодняшнее приключение с поросятами ещё долго будет вспоминаться зимними вечерами у печки — ведь такие моменты, полные смеха и общих усилий, и делают деревню настоящей деревней, а не просто скоплением домов.
С этими мыслями я направился домой, где меня, наверняка, ждал горячий ужин и моя Машка.
Увидев Митяя, я сказал ему, чтоб утром на зорьке сходил до реки, рыбы до обеда наловил, чтобы за день просолилась, а к вечеру коптить будем. Небо уже темнело, и мы сидели на завалинке, наслаждаясь прохладой после жаркого дня. Митяй кивнул.
— Сделаю, Егор Андреич, — он потер ладонью подбородок, — как солнце встанет, так и пойду.
Я хлопнул его по плечу и направился к дому, где уже ждала Машка, мелькая в окне своим белым передником.
Митяй слово сдержал — до обеда принес рыбу, еле дотащил две корзины, полные до краев. Серебристые бока подлещиков и плотвы поблескивали на солнце, привлекая внимание всех, кто проходил мимо. Митяй, аж вспотел и тяжело дышал, когда притащил рыбу к моему дому.
Мужики, собравшиеся во дворе, опять начали его подтрунивать, ухмыляясь в усы и перемигиваясь между собой.
— Заставь дурака Богу молиться, он и лоб разобьет, — хохотнул Степан. — Куда ж ты столько много-то?
Митяй только плечами пожал, утирая пот с лица рукавом рубахи.
— Так рыба шла хорошо сегодня, — он виновато улыбнулся, глядя на меня, — клевало так, что едва успевал вытаскивать. Думал, чем больше, тем лучше.
Я осмотрел улов, прикидывая, что можно сделать с такой горой рыбы. Подумал, что часть можно засолить впрок, часть закоптить, как и планировали.
— Добро, Митяй, — я кивнул, — хороший улов. Справимся как-нибудь.
Вспомнил тут про картошку, которую привез в прошлый раз Фома. Большую часть досадили, но мешок оставили той, что крупнее — на еду. Мысль, мелькнувшая в голове, заставила меня улыбнуться. Соскучился я по жареной картошечке, да все руки не доходили. В итоге решил к рыбке сделать новое блюдо — жареную картошку.
Я попросил Прасковью, показать, что есть из посуды для готовки. Она повела меня в закрома бывшего старосты, перебирая разную утварь, гремя крышками и чугунками.
— Вот, Егор Андреич, глядите, — она вытащила откуда-то из-под груды тряпья неглубокий чан из чугуна, — может, это сгодится?
Я повертел находку в руках, прикидывая, что в качестве сковородки сойдет — бока высокие, дно ровное, правда, чуток ржавчины по краям, но это не беда, отчистим.
— То, что надо, Прасковья! — я улыбнулся ей. — Еще бы песочком его оттереть до блеска.
— Это мы мигом, — она подозвала дочку, шепнула ей что-то на ухо, и та убежала, сверкая босыми пятками.
Тем временем мужики занялись рыбой — кто чистил, кто потрошил, кто солил. Работа кипела, шутки летали, как мухи в жаркий день. Рыбу решили не только коптить, но и часть засолить, а часть запечь на углях — благо, улова хватало на все задумки.
Я позвал Машку, которая хлопотала в доме, замешивая тесто.
— Машенька, — я обнял её за плечи, — картошку нужно будет почистить, и много, чтобы на всех хватило.
Машка только кивнула. Мигом организовала баб в помощь.
Я показал ей, как порезать картошку — тонкими ломтиками, не слишком мелко, но и не крупно.
— Вот так, солнце, — я водил ножом, демонстрируя, — чтоб все кусочки примерно одинаковые были, тогда ровно прожарятся.
Машка быстро приноровилась, и вскоре перед нами выросла горка нарезанной картошки, белой и сочной, только что вымытой в колодезной воде.
Когда всё было готово, и рыба уже была поставлена в коптильню — я занялся картошкой.
Растопил несколько кусков сала на этой импровизированной сковородке, дождался, пока жир зашкворчит и поплывет аппетитный запах. Потом засыпал порезанную картошку, которая зашипела, соприкоснувшись с горячим жиром.
— Вот, Машенька, гляди, — я показывал ей, помешивая деревянной ложкой, — надо так, чтоб не пригорала, но и зарумянивалась со всех сторон.
Машка внимательно следила за моими действиями, запоминая каждое движение.
— До какой степени должна жариться? — спросила она, когда картошка начала менять цвет с белого на золотистый.
— Вот до такой, — я подцепил ложкой кусочек, показывая ей, — чтоб корочка была, но внутри мягкая. И солью присыпать надо, но не сразу, а когда уже почти готова.
Она кивнула, принимая у меня ложку, и стала помешивать сама, осторожно переворачивая кусочки картошки, чтобы те равномерно прожаривались. Я стоял рядом, время от времени давая советы, но больше просто любуясь, как ловко она управляется.
В итоге, когда рыба уже была готова — ароматная, с золотистой корочкой, пропитанная дымком, — картошка тоже была доведена до совершенства. Каждый кусочек был золотистый, с хрустящей корочкой, и имел такой запах, что слюнки текли сами по себе. Как же я хотел жареной-то картошечки!
