— Что такое противогаз? — осторожно спросил Иван Дмитриевич, наклонив голову.
Снаружи закружились снежинки — они медленно кружились, создавая умиротворяющий фон нашему разговору, столь контрастирующий с его содержанием.
— А это такая маска на лицо, — объяснил я, очерчивая в воздухе контуры, — которая будет фильтровать практически любое задымление, и человек сможет дышать спокойно. Это вот может пригодиться для военных.
Долговязый, до этого сидевший неподвижно, вдруг оживился, его глаза заблестели.
— Ну, например, — продолжил я, — используя следующую тактику: по линии фронта зажечь во многих местах смолу так, чтобы было крайне много едкого дыма, чтобы всё поле было затянуто.
Я подошёл к пыльному глобусу, стоявшему в углу комнаты, и начал водить пальцем по его поверхности, словно показывая линию фронта.
— Не думаю, что враг сможет пойти в атаку, если несколько сотен квадратных метров будет всё в едком дыму, а у наших будут противогазы и очки. Это явное тактическое преимущество будет, — я оторвал взгляд от глобуса и посмотрел им прямо в глаза. — Прям очень очевидно.
В комнате снова воцарилось молчание.
— Ну а тактику уже сами обыграете, — добавил я почти небрежно. — Это, кстати, и для закрытых помещений тоже подойдёт.
Я сделал паузу и чуть тише закончил:
— Но это так, мелочи.
Долговязый вдруг тихо рассмеялся — впервые за весь разговор. Его смех был похож на скрип несмазанной двери — резкий, неожиданный и какой-то механический.
— Мелочи, говорите? — переспросил он, обменявшись взглядом с Иваном Дмитриевичем. — Нет, Егор Андреевич, это далеко не мелочи… — долговязый встал с кресла и пройдя несколько шагов, присел на край массивного дубового стола, — вы утверждаете, что ваши знания могут значительно изменить… скажем так, текущее положение дел в Империи?
— Поймите, я не учёный, не медик, не физик, — начал я. — Большая часть моих знаний в основном берётся из средней школы.
Взгляды обоих собеседников стали ещё внимательнее, и я заметил, как Иван Дмитриевич незаметно придвинул к себе перо и бумагу.
— Да, у нас дети, начиная с шести-семи лет, одиннадцать лет учатся в школе, где дают достаточно качественное образование, по крайней мере, в моё время давали.
Я подошел к креслу и провёл пальцем по резному узору на подлокотнике, собираясь с мыслями. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге — Иван Дмитриевич что-то торопливо записывал.
— Ну и по жизни потом много с чем сталкивался, но поверьте, что и те знания, которые есть у меня здесь, — я постучал указательным пальцем по виску, — будут казаться просто чем-то фантастическим.
Долговязый поднял бровь, в его глазах мелькнуло что-то похожее на скепсис, смешанный с любопытством.
— Ну вот, например, представьте, таблица Менделеева, — я развёл руками, словно показывая невидимое полотно. — Она может появиться куда раньше, чем должна появиться. Кстати, это должно произойти только через шестьдесят лет.
Я отошел от кресла к небольшому столику у окна. На нём стоял графин с водой. Налив себе чашку, я сделал глоток и продолжил:
— Что такое таблица Менделеева? Был такой… вернее, у вас будет учёный, который придумал периодическую систему, где по полочкам разложил все известные на данный момент химические элементы.
Я вдруг вспомнил школьный кабинет химии, где на стене висела огромная красочная таблица. Странно, как такие мелочи остаются в памяти, несмотря на все потрясения.
— Прописал их атомную массу. Валентности разложил от активных до пассивных.
Долговязый вытащил из внутреннего кармана сюртука платок и промокнул лоб, хотя в комнате не было жарко.
— В общем, очень умно придумана таблица. Это был практически прорыв в химии, — я повернулся к своим собеседникам. — То есть, вы понимаете, её можно «придумать» уже сейчас.
— Да, я всех элементов не помню, но концепция будет ясна, а это уже не просто научный престиж, это уже мировая политика.
— Егор Андреевич, вы понимаете, что после того, что вы сейчас рассказали, — он слегка запнулся, подбирая слова, — мы просто обязаны вас закрыть и никому не показывать.
Его голос звучал напряжённо, почти угрожающе, но в нём слышалось и что-то ещё — может быть, надежда или страх?
— Понимаю, — ответил я, с улыбкой глядя на долговязого. — Но я уверен, вы этого не сделаете.
Я слегка сделал паузу.
— Ну а если пойдёте на принцип и сделаете, то вы просто ничего от меня не получите, вы же это знаете. И Иван Дмитриевич подтвердит, что я гораздо сговорчивее, когда у нас именно диалог, а не принуждение.
Иван Дмитриевич кивнул, подтверждая мои слова. Огонёк свечи отразился в его глазах, делая взгляд глубже и мудрее.
— Да, я в курсе, — сказал долговязый, барабаня пальцами по столешнице.
— Вот и подумайте.
Он прошёлся по комнате, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, и остановился прямо передо мной:
— Обязательно подумаем, Егор Андреевич. Вы когда планируете уезжать к себе?
— Да, вот на днях, — ответил я, добавив с нажимом: — Желательно поскорее.
Долговязый обменялся взглядами с Иваном Дмитриевичем, и я уловил в этом безмолвном диалоге какое-то решение.
