Потом Нобуко с сестрой и её мужем сели за стол ужинать. Как пояснила Тэруко, яйца, поданные на стол, были от собственных кур. Сюнкити, угощая Нобуко вином, высказывал разные мысли в духе социалистов, вроде таких: «Человеческая жизнь основана на грабеже. Начиная хотя бы с этих яиц!» Несмотря на это, из них троих больше всех любил яйца, несомненно, сам Сюнкити. Тэруко нашла, что это забавно, и по-детски рассмеялась. За ужином и болтовнёй Нобуко невольно вспоминала печальные сумерки в столовой домика в далёкой сосновой роще.
Разговор не умолкал и после того, как съели фрукты. Сюнкити, слегка навеселе, сидел, скрестив ноги, под электрической лампой и до поздней ночи с жаром сыпал своими обычными парадоксами. Его красноречие ещё больше молодило Нобуко. С загоревшимися глазами она сказала:
— Пожалуй, и я начну писать!
Тогда кузен вместо ответа процитировал изречение Реми де Гурмона. Оно гласило: «Музы — женщины, значит, полонить их могут только мужчины». Нобуко и Тэруко, объединившись, не пожелали признать авторитета Гурмона.
— Значит, никому, кроме женщин, нельзя стать музыкантом! Аполлон ведь мужчина! — серьёзно сказала Тэруко.
В таких разговорах прошло время, становилось поздно. Нобуко осталась ночевать.
Перед тем как лечь, Сюнкити отодвинул ставни на наружной галерее, в ночном халате спустился в тесный садик и, ни к кому в отдельности не обращаясь, произнёс:
— Выйдите-ка! Чудная луна!
Нобуко одна последовала его примеру и, уже сняв чулки, сунула ноги в гэта. Босые ноги ощущали холодок росы.
Луна висела на ветвях тощего кипарисовика в углу сада. Кузен стоял под деревом и смотрел на светлое ночное небо.
Трава уже разрослась.
Пугливо оглядывая запущенный сад, Нобуко осторожно подошла к нему. Но он, не сводя глаз с неба, только пробормотал:
— Вот она, тринадцатая ночь!
Несколько минут длилось молчание, потом он тихо перевёл взгляд и сказал:
— Пойдём посмотрим курятник!
Нобуко молча кивнула. Курятник был как раз в противоположном углу сада. Они медленно, плечо к плечу, пошли туда. Но внутри покрытой рогожами будочки пахло курами и виднелись только смутные тени. Заглянув в будочку, Сюнкити едва слышно шепнул:
— Спят!
«Куры, у которых люди отбирают яйца…» — невольно подумала Нобуко, стоя на траве.
Когда они вернулись из сада, Тэруко, сидя за столом мужа, задумчиво смотрела на лампу. На лампу, по абажуру которой ползла зелёная муха…
На другое утро Сюнкити надел свой лучший пиджак и сейчас же после завтрака торопливо направился в переднюю. Ему надо было идти на заупокойную службу по случаю годовщины смерти одного товарища.
— Подожди меня, хорошо? Я ещё до полудня непременно вернусь, — убеждал он Нобуко, надевая пальто. Но она, держа его шляпу в своих тонких руках, только молча улыбалась.
Проводив мужа, Тэруко усадила сестру у хибати и стала хлопотливо угощать её чаем. О соседях, о посещениях репортёров, о заграничном театре, куда они ходили с Сюнкити, — им как будто было ещё о чём поговорить, и поговорить с удовольствием. Но Нобуко ушла в себя. Спохватившись, она замечала, что сидит и отделывается ничего не значащими ответами. В конце концов это не укрылось и от Тэруко. Она тревожно всматривалась в лицо сестры и спрашивала:
— Что с вами?
Но что с ней, Нобуко и сама как следует не понимала.
Когда стенные часы пробили десять, Нобуко, подняв грустные глаза, сказала:
— А Сюн-сана всё нет.
Тэруко при словах сестры тоже взглянула на часы, но с неожиданной сухостью коротко ответила:
— Ещё нет.
Нобуко показалось, что в этих словах сказывается настроение молодой женщины, пресыщенной любовью мужа. От этой мысли на сердце у неё стало ещё тоскливей.
— Тэру-сан счастлива… — полушутя сказала Нобуко, пряча подбородок в воротник кимоно. Но она не могла скрыть проскользнувший в этих словах тон серьёзной зависти. Однако Тэруко с невинным видом весело засмеялась и сделала сердитые глаза:
— Я вам покажу! — И сейчас же, ласкаясь, добавила: — Ведь и сестрица счастлива. — Эти слова больно резанули Нобуко.
Слегка подняв веки, она возразила:
— Ты думаешь? — Возразив, она сейчас же раскаялась. Изумлённый взгляд Тэруко на мгновение встретился со взглядом сестры. На её лице тоже виднелось с трудом скрываемое раскаяние. Нобуко с усилием улыбнулась: — Я счастлива уже тем, что ты так думаешь.
Наступило молчание. Сидя под отстукивающими секунды стенными часами, они бессознательно прислушивались к бульканью котелка на хибати.
— Разве братец к вам неласков? — немного погодя спросила Тэруко боязливым шёпотом. В её голосе явно слышалось сочувствие. Но в эту минуту душе Нобуко ненавистней всего была жалость. Положив на колени газету, она опустила глаза и ничего не ответила. В газете, как и в тех, что в Осака, писали о ценах на рис.
В это время в затихшей столовой раздался еле слышный плач. Нобуко оторвалась от газеты и увидела за хибати сестру, закрывшую лицо руками.
— Не надо плакать.
