— Это хорошо, — хмыкнул Веселовский и бодро продолжил: — А знаешь, у меня к тебе есть предложение.
— Какое?
— Такое, что ты себя сможешь спасти еще раз… Мне рассказывали, что ты неплохо владеешь ножом. Где ты этому научился?
— Я ведь беспризорник, с детства не расстаюсь с перышком.
— Ну так вот, свою вину ты можешь искупить тем, что приведешь в исполнение некоторое количество смертных приговоров. — Веселовский растопырил пальцы обеих рук. — Тогда я оставлю наши условия в силе, то есть ты получишь новый паспорт на фамилию Беспалый и можешь идти на все четыре стороны. Ты согласен?
— Сдается мне, гражданин начальник, у меня нет другого выбора? — буркнул Тимофей.
— Это точно, — заулыбался Веселовский. — Вот мы и договорились. В этом лагере ты больше не останешься и сейчас поедешь со мной.
— Куда?
— Узнаешь, не торопись. Теперь перед тобой открывается блестящая карьера! — Веселовский снова улыбнулся.
За время недолгого общения с товарищем Веселовским Тимофей Беспалый успел убедиться, что этот весьма серьезный человек по пустякам не скалится. Каждая улыбка Веселовского лично ему, Беспалому, обходилась чрезвычайно дорого: сначала он получил месяц одиночки, потом Веселовский запихнул его на край света. Что же будет на сей раз?
— Не всякий может похвастаться тем, что дважды заглядывал Сатане в глаза, да еще при этом в живых оставался! Ха-ха-ха! — смеялся высокий начальник.
Беспалый невольно поежился от такой шутки: если кто-то и помогал ему, когда он стоял на краю пропасти, то это явно был не господь бог.
Первый свой выстрел Тимофей Беспалый никогда не забывал.
Особенно ярко он всплывал в его памяти в самый неподходящий момент: во время серьезного разговора, за щедрой выпивкой, даже в то время, когда он нежился в постели с бабой. Лицо его при этом мгновенно каменело, и люди, знавшие Беспалого недостаточно близко, невольно пугались этого зловещего выражения. Тимофей и сам страдал от наваждения, которое всецело поглощало его существо, парализовывало волю и не давало размышлять. Но что-либо поделать с собой он был не в состоянии. В этот нежданный момент он мог зло заскрипеть зубами, беспричинно обругаться по матушке и даже прикрикнуть на собеседника.
Это был его рок, который он забрал в оставшуюся жизнь.
О том, что Веселовский был действительно всемогущ, Тиша сумел убедиться в тот же вечер. Уполномоченному достаточно было козырнуть выписанным мандатом, как Леватый мгновенно превратился в послушного ребенка. Он велел привести Беспалого и, когда тот вошел, объявил ему безрадостно:
— С этого дня ты поступаешь в распоряжение Германа Юрьевича, представителя ЦК. — И дальше, не скрывая страха, полюбопытствовал: — Догадываешься зачем?
— Смутно, — усмехнулся Беспалый и, не спросив разрешения, покинул кабинет.
Герман Юрьевич был из той породы людей, которые, раз поверив во что-то, уже не сворачивают с избранного пути. Такие не умеют торговать собственными убеждениями. От Веселовского шла энергия неимоверного заряда, которой, казалось, он мог запалить даже бездыханный камень, а парализовать чужую волю для него было и вовсе пустяком.
— В общем, так, отныне ты больше не шпана, — строго объявил Веселовский. — Ты прикомандирован ко мне и будешь носить форму. А ты как думал?! Не стрелять же тебе приговоренных в зэковском бушлате… Слушать меня обязан, как отца родного. Если почувствую, что готовишь какую-нибудь гадость… Жалеть не стану! Ты больше никто. Ты понял меня?
— Да, — после некоторой паузы протянул Тиша. — Когда мне… выходить на службу?
— Ишь ты, как он загорелся… Хороший вопрос! Сегодня, милый, сегодня, — дружески похлопал по плечу нового сотрудника Веселовский. — Работы очень много. А потом, я приготовил для тебя сюрприз. Хочется верить, что он тебе понравится.
Этим сюрпризом оказался Шмель.
Его привели в тесную комнатенку, которая еще недавно служила карцером. Руки его крепко были стянуты за спиной обычной веревкой, на голове холщовый мешок.
— Развяжите, — распорядился Веселовский, — пусть напоследок белым светом полюбуется.
Мешок с головы Шмеля сдернули, и он настороженно осмотрелся.
— Вот, значит, где помирать придется. — Тоски не слышно, будто бы он говорил о вещах самых обыденных. И, хмыкнув, добавил: — Деревянный склеп не хуже каменного. Ба! Что за честь! — выкрикнул он радостно. — Помирать придется на глазах у всего мира, — рассмотрел он в плотной толпе начальника зоны.
Беспалый очень хотел услышать в голосе Шмеля нотки страха, тогда легче будет нажимать на курок и для своих действий он отыщет подобающее объяснение — расстрелял труса! Но Шмель вел себя так, как подобало вести себя настоящему вору: он не бросился операм в ноги, не просил о снисхождении, у него даже хватило мужества, чтобы посмеяться над своими мучителями. Отношение к смерти у него тоже было воровским — приход курносой он воспринимал как некий досадный момент в судьбе, и только.
Шмель издевался и был неуязвим в своей твердости.
