Есть на юге деревья, на которых рядом с высохшими плодами вдруг распускаются белые цветы; бывают дни, когда рядом с ярким солнцем на небе видна и бледная луна, а человеческое сердце может порою испытывать одновременно и любовь и ненависть к одному и тому же существу. Оно разбивается, когда, чрезмерно расширившись под теплым дуновением надежды, вдруг сжимается от холода действительности. Что-то подобное чувствовал тогда и я. Ледяной душ и пламень чувств. Любовь и ненависть. Жизнь и смерть.
Чтобы пережить и осмыслить все, что я услышал, требовалось время, поэтому я попросил, чтобы она уехала, пока я не приду в себя и не дам ей об этом знать. Не помню, о чем я думал тогда, да и думал ли вообще о чем-то? Я просто страдал. Для меня в этой жизни было все потеряно.
Через день меня прооперировали, а еще через пару недель я сидел в кругу своих единомышленников, обсуждая текущие воровские дела и стараясь напрочь вычеркнуть из жизни все, что касалось этой женщины. Я запрещал себе даже мысленно возвращаться к этой теме, это было для меня самым настоящим кошмаром, который мне с трудом удалось пережить. Хотя сердечные раны незримы, они никогда не закрываются: всегда мучительные и кровоточащие, они навечно остаются разверстыми в глубине человеческой души.
Прошло полгода. До полной свободы оставалось уже совсем немного – меньше месяца, и я, глупец, как обычно бывает перед окончанием любого срока, тешил себя мечтами. Хотя я и находился в вольной больнице и в общем-то не испытывал особенных ограничений в передвижении, числился я все же за ЛТП, и любое грубое нарушение с моей стороны (самовольная отлучка из больницы или города) могло повлечь за собой самые печальные последствия. Например, новое водворение в профилакторий.
Но для этого у местных ментов не было ни повода, ни оснований. К тому же здесь давно все было плотно схвачено и опутано воровскими сетями. Всем платили, все брали взятки, и все без исключения знали свою цену.
Единственным гарантом законности могла бы еще как-то служить Москва, но она была ох как далеко, в буквальном смысле слова: за горами, за долами, за морями. Да и ее можно было обойти при желании, что зачастую и делали довольно-таки красиво и всегда оригинально власть имущие. Восток – дело тонкое…
Жену свою я не видел и по возможности старался не вспоминать о ней. Но судьбе и на этот раз было угодно распорядиться по-своему. Как до, так и после операции я всегда и везде активно занимался всем тем, что требовал от меня мой уклад жизни. Не знаю, каким образом, но об этом пронюхало начальство в Махачкале (когда меня привезли в больницу, в Дагестан сообщили, что я при смерти, и менты на родине успокоились).
Для них моя воровская деятельность была прекрасным поводом для того, чтобы я вновь оказался под замком, но уже не в ЛТП, а на настоящих тюремных нарах.
Они прекрасно понимали, что, если я могу вести такой образ жизни, значит, я относительно здоров и обладаю свободой в полном смысле этого слова.
Это было чревато очень серьезными последствиями как для мусоров, непосредственно занимавшихся нашим делом, так и для тех свидетелей, которые давали против нас троих ложные показания и разгуливали теперь по Махачкале, уверенные в том, что нас с Лимпусом уже давно нет в живых.
Так что легавые, чтобы не искушать свою мусорскую судьбу, решили сделать мне очередную пакость, но, к счастью, опять по-фраерски просчитались.
Весь состоявшийся разговор между прокурором Чарджоу и кем-то из высокого начальства МВД Дагестана был передан Вовчику Армяну дословно. А мне легавыми из УГРО отпускалось ровно трое суток на то, чтобы я делал ноги. После этого мусора должны были сообщить о моем побеге в Дагестан и объявить меня во всесоюзный розыск, потому что мы с Лимпусом числились за Москвой. Таким образом и волки были сыты, и овцы целы.
Делать было нечего, приходилось вновь рвать когти. Кто бывал в тюрьме не единожды, тот поймет чувства арестанта, когда тот, не успев выйти на свободу, вновь видит зависший над ним дамоклов меч. В этот момент заключенный так же неизменно приходит к мысли о бегстве, как больной к кризису, который исцеляет его или губит. Исчезновение – это выздоровление. А на что не решишься, лишь бы выздороветь?
Слава богу, к подобным жизненным ударам мне было не привыкать, иначе бы у меня, наверное, просто опустились руки. Если бы я оказался один на один со своею бедой, то ни за что не захотел бы вновь встретиться с женой, но рядом была босота, которая даже и не догадывалась о наших отношениях, поэтому мне не оставалось ничего другого, как тут же вызвать ее из Самарканда.
Я умер бы от стыда, если бы кто-нибудь узнал о случившемся. Превратности судьбы не всегда ведут человека прямой дорогой: встречаются тупики, закоулки, темные повороты, зловещие перекрестки. Я стоял теперь на одном из таких опасных перекрестков.
