– А я и не надеялась, что ты сразу же поймешь меня, Заур, – мило улыбаясь, сказала мне Лариса. – Недаром же говорят, что чужая душа – потемки. Придет время, и ты поймешь все, но это произойдет не раньше, чем наши души соединятся.
Ну что ж, на том и порешили. Я тоже в свою очередь поведал ей о том, с чем сопряжена была моя жизнь – жизнь вора и бродяги. Умолчал лишь о последней делюге, впрочем, я не рассказал бы о ней даже родной матери, если бы та была жива.
Я остался жить в хате ее брата, но никто, кроме Харитоши с Леночкой, об этом не знал. Несколько дней мне потребовалось на то, чтобы написать три жалобы. Одну – генеральному прокурору СССР, две другие – в прокуратуру РСФСР и министру внутренних дел СССР. В каждый из конвертов я положил по фотографии, которые приберегла моя прозорливая супруга.
Первоначально план мой был таким: написать жалобы, повидаться кое с кем в Москве, побывать на могиле матери, увидеть отца и дочь, отстегнуть им немного деньжат, чтобы ни в чем не нуждались, и свалить за границу, но теперь, когда я встретил Ларису, он в корне изменился.
Она предложила мне в ближайшее время вместе с ней покинуть страну и уже оттуда наблюдать за тем, как здесь будут развиваться события. В Германии ее вскоре ждал брат. Они родились в разные годы, но день рождения у них был один и тот же – 21 марта. Дело оставалось за малым – выправить загранпаспорт, водительское удостоверение и получить визу на въезд в Германию. Но для всего этого мне была необходима московская прописка.
В общем, целый ворох неразрешимых проблем, которые я, даже имея неограниченные средства, никогда не смог бы разрешить, чего нельзя было сказать о Ларисином отце. Учитывая, какой властью обладал этот человек, какие почти неограниченные возможности он имел чуть ли не в любой сфере деятельности, для Ларисы – любимой и единственной дочери – это не было проблемой.
В самое короткое время из узбека я превратился в москвича-татарина, и теперь меня звали не Мухтор, а Руслан. Но паспорт азиата Харитоша заховал на время, мало ли что может пригодиться в будущем? Кроме всего прочего, после моего отъезда Харитон должен был слетать на денек-другой в Махачкалу, оставить немного деньжат и откровенно рассказать отцу почти все, что произошло со мной за последнее время.
Сколько раз после того, как у меня появилась такая возможность, я звонил отцу из разных городов и республик, но он так и не верил, что разговаривает со своим сыном, постоянно отвечая почти одно и то же: «Не стыдно вам издеваться над чувствами отца, положите, пожалуйста, трубку и не звоните сюда больше. Моего сына расстреляли, и его давно уже нет в живых». И лишь каким-то чудесным образом, звонком из Москвы, я смог убедить его в обратном. Так что он ждал Харитошу с нетерпением, но отъезд моего кореша напрямую зависел от моего.
Лариса не раз гостила у брата в Гамбурге и неплохо знала саму Германию, не раз побывав в Берлине, Лейпциге, Дюссельдорфе и Мюнхене. Она была младше брата, а значит, и Валерии на несколько лет и позже закончила факультет иностранных языков МГУ. Прекрасно говорила по-немецки, неплохо изъяснялась по-английски и даже бегло говорила по-французски. И с деньгами ни у нее, ни у брата проблем не было. Все, что было у меня, я оставил у Харитоши. Об этом не знал никто, даже его Леночка.
Прошло чуть больше месяца с тех пор, как я прибыл в столицу. За это время я капитально оклемался, навел каны с хатой и подельником, послав ему цинк, что на время делаю ноги за бугор.
Ксива моя была выправлена, и в первых числах марта, вечером мы уже садились с Ларисой в один из комфортабельных вагонов «Красной стрелы», чтобы на время покинуть Первопрестольную, а на следующее утро уже прибыли в Северную столицу.
Здесь мы поселились в отеле «Астория» и стали ждать дня отплытия. Паром должен был отчалить через несколько дней, и у нас было время побродить по магазинам и настроиться на минорный лад. Точнее, настраиваться нужно было мне, – Лариса была само спокойствие. Это и немудрено, ведь она и в те времена, когда между нашей страной и окружающим миром висел «железный занавес», разъезжала по разным курортам и городам Европы, я же в то время находился либо в тюрьме, либо, как волк, рыскал в поисках добычи.
О какой загранице могла тогда идти речь? Разве что, лежа на нарах в разных тюрьмах и пересылках нашей необъятной страны, мы с братвой мечтали о посещении тех розовых стран, где нет ГУЛАГа и псов-легавых, где за воровство дают лишь шесть месяцев исправительных работ… Но все эти мечты были до такой степени призрачны, что даже в самом бархатном сне я не мог увидеть тогда того, что теперь постепенно являлось предо мной в реальности. Так что, безусловно, мы с Ларисой были в разных «весовых категориях», но при этом она вела себя деликатно и предупредительно-вежливо, как и подобает истинной леди, ни в чем не ущемляя моего самолюбия.
