Сто километров по песчаному тракту пустыни Каракумы до профилактория вытрясли из меня всю душу, и, приехав туда, я еле держался на ногах. Много раз и в разных местах я представал перед нашим самым гуманным советским судом с его образованными и высоконравственными народными заседателями (то есть кивалами), всегда проницательным, умным и деликатным прокурором и конечно же судьей – этим эталоном честности, порядочности и неподкупности.
Почти всегда это был спектакль, лучше или хуже сыгранный (чаще всего сыгранный абсолютно бездарно), все зависело от места действия и таланта приглашенных актеров.
На этот раз меня завели в единственный большой кабинет начальника профилактория. За столом, покрытым белой простыней, возле стены с портретом Брежнева, сидели двое с виду простых хлопкоробов в длинных восточных халатах и тюбетейках, тянули из «косушек» ароматный зеленый чай и мирно беседовали вполголоса, скорее всего об оросительной системе на полях Туркменистана. Больше никого в кабинете не было.
Мент, узкоглазый молодой туркмен, молча завел меня в помещение, подвел к стене, как для расстрела, и стал рядом как истукан, ожидая приказа.
– Ассаламу алейкум! – поприветствовал я их, как и положено правоверному мусульманину.
– Ваалейкум ассолом! – ответили они, прервав беседу и встав, как по команде, одну руку протягивая мне, а другую приложив к груди. Это, как оказалось позже, были народные заседатели, то бишь кивалы, но кивнуть хоть разок, к их сожалению, на этот раз им так и не пришлось.
Я присел на предложенный мне этими гостеприимными хозяевами стул у противоположной стены. Мне также налили чаю в пиалу, стоящую на тумбочке возле меня, и они продолжили прерванную беседу как ни в чем не бывало.
Я, с удовольствием утоляя жажду приятным напитком, следил за этими двумя персонажами предстоящей комедии, когда в зал неожиданно вошла молодая девушка, тонкая как тростник, в длинном, до пят, цветастом платье. Следом шли несколько человек: хозяин профилактория, мой лечащий врач и какие-то легавые.
Они не успели еще устроиться на своих стульях, как девушка провозгласила: «Встать, суд идет!» Все встали, и появилась женщина.
Одно только описание этого действия доставляет мне неслыханное удовольствие. Это была дама неопределенного возраста, потому что с головы до пят ее прелести закрывала цветная восточная мануфактура. Она была в таком же, как и юная секретарша, только более шикарном балахоне до пят, а нежная шелковая накидка, что-то вроде вуали, покрывала ее нос и губы. Даже лоб был прикрыт платком, завязанным на затылке. Открытыми оставались только глаза. В тот момент она была похожа по меньшей мере на наложницу великого султана, так гордо она внесла себя в этот кабинет.
Лишь только войдя в помещение, как будто освободившись от суеты мирской и наконец-то попав в обитель своего господина, она скинула вуаль, приподняла одной рукой подол платья на манер великосветских европейских дам и буквально проплыла эти несколько метров, давая понять, что она и есть здесь главная – оплот правосудия Страны Советов.
Я поневоле прыснул от смеха. Такой винегрет, что ни говори, мне довелось увидеть впервые. «Встать», «сесть» и так далее заняли следующие несколько минут, затем зачитали коротенькое обвинение и лишь только потом слово дали мне.
Я уверен, что после моей защитительной речи мне позавидовал бы сам Плевако, доживи он до того дня.
– Ханум, – любезно обратился я к судье, пытаясь сгладить свое бестактное поведение несколькими минутами раньше. – Видит Аллах, перед вами – без вины виноватый преступник! Но преступник ли? По существующему ныне закону лица, страдающие любой формой туберкулеза, не подлежат водворению в ЛТП, но меня, чуть ли не умирающего, наглым образом водворили в это заведение, нарушив тем самым советский закон. А когда я решил покинуть пределы их досягаемости, объявили в розыск, и теперь вы судите меня за нарушение этого самого закона, через который они переступили много раньше. Так что же получается?
Здесь я сделал маленькую паузу, а затем перешел к юриспруденции вообще и к римскому праву в частности, а в конце своей речи позволил себе даже маленькую дерзость.
– Ваша честь, – резюмировал я сказанное, – справедливость не стоит путать с правосудием, ибо справедливость очень часто борется с юридическим правом. Закон – всегда лишь сумма наибольших строгостей, в то время как справедливость, стоящая выше любого закона, часто отклоняется от исполнения законности, когда в дело вступает призыв совести.
Все время моего выступления я чувствовал по выразительным лицам, по пристальному вниманию, что заворожил их, как змей болотных лягушек. Ощущая неподдельный интерес этого «прайда», я, говоря откровенно, обретал в себе вдохновение ритора. За полчаса я разбил обвинение, выдвинутое против меня работниками ЛТП, в пух и прах, еще и пригрозив им, что за незаконное водворение в профилакторий в самом ближайшем будущем их ждут большие неприятности.
