Она была совершенно не видна. Белела лишь простыня, и оттого чудилось, что разговаривает тоже простыня.
- Ну ты что, не слышишь?! Иди! Это - Топор!
- Это - дверь, - поправил Жора и влез обеими ногами сразу в деревянные джинсы.
- Значит, Топор у двери, - не сдавалась она.
- Я дал ему ключ, - огрызнулся Прокудин и, сладостно ощутив, что выиграл, прошлепал к двери.
В глазке на выгнутой лестничной площадке стояла тетка с лицом
Шварценегера и прической Шарон Стоун, то есть как бы без прически
вообще. Жора Прокудин внимательно изучил белобрысые волосенки на
мужественной голове местной почтальонки и все-таки открыл.
- Здрасти, - сквозь щель обозначил он свое дружелюбие.
- Табе пакет, - грубо ответила она. - Распишися.
Голос соответствовал лицу. Хотя лицу настоящего Шварценегера не соответствовал.
- Какой пакет? - не понял Жорик и щель оттого не увеличил.
- Бундероля, - с профессиональным презрением пояснила она. Распишися...
- Я не жду никакой бандероли.
- Мое дело - принесть...
- А откуда она?
- Отседа... Из Москвы... местная...
- А ты откуда родом?
- Неча хамить!.. Бери, а то в мусорку зашпулю! У меня таких, как ты, дополна!
- Большая бандероль? - почему-то подумал он о бомбе.
- Махонькая. На...
Она сунула прямо в щель действительно небольшой сверток темно-коричневой крафтовой бумаги. Сантиметров десять длиной. Сантиметра три шириной. На бандероли нечастыми буквами был написан адрес именно этой квартиры, а адресатом значился "Георгий Прокудин". Жорик уже и не помнил, когда его последний раз называли по имени, указанному в паспорте.
Обратный адрес - нечто люблинское, далекое, неуютное - ничего ему не сказал. Фамилия была написана вовсе не печатными буквами и ничего в ней нельзя было разобрать, кроме первой буквы "Т". Крупной, но корявой "Т".
- Распишитеся! - боком сунула в ту же щель тетка-почтальонша листок с шариковой ручкой.
Безобразным росчерком, вовсе не похожим на его подпись, Жора Прокудин косо провел по листку, нервно сунув его назад, и ручка, выпав из его пальцев, звонко цокнула по кафелю площадки.
Он захлопнул дверь, не став досматривать сцену с поднятием ручки, прошлепал в комнату и сказал в сторону белой простыни:
- Ты когда-нибудь была в Люблино?
- Чего?
Вынырнувшая из белого головенка с перепутавшимися волосиками выражала крайнюю степень удивления. Но и Жора, разглядев ее, тоже в свою очередь очень удивился.
- Слушай, а как ты при таких куцых волосах делаешь крутые прически?
Она без слов швырнула в него пудреницей. Как человек, целых шесть месяцев в свое время ходивший в школу бального танца, Прокудин изогнулся, будто исполнял пасадобль, и пластиковая коробочка, пролетев в сантиметре от спины, долбанулась в стену. На серый паркет посыпалось нечто розовое и пахнущее цветами.
- Язва ты, Жорик! - подтянула она простыню к подбородку. - Такого, как ты, ни одна девка не полюбит!
- А у меня брифинг большой, - улыбнулся он. - Полюбит.
- Все равно язва!
- Значит, ты шиньон на волосы цепляешь?
- А тебе что?
- Да так... Я думал, у тебя и вправду вагон волос на башке...
- А это не твое дело!
- Вот вы, бабы, обманщицы! Еще покруче меня! Губы красите, ресницы тушью увеличиваете, ногти наклеиваете... Теперь еще и шиньоны...
- Дурак ты, Жорик! Это же все для вас, мужиков.
- Чтоб соблазнились?
- А для чего живем?
- Слушай, а вдруг это и вправду бомба? - вспомнил он о крафтовом пакетике.
- Что - бомба? - не поняла она.
- Да вот какую-то бандероль почтальонша принесла. Сладким пахнет. Бомбы пахнут сладким?
- Распакуй.
- Может, это Босс хохмит? Вызвал Топора и до сих пор не отпускает...
- Дай я открою!
- А если рванет?
- Такая маленькая?
- Откуда я знаю, какие бомбы бывают?! Может, и рванет...
- Отвернись! - потребовала она.
- Это еще зачем?
- Я оденусь!
- А ты голая спала?!
- Я всегда голышом сплю! Отвернись!
Жора Прокудин послушно выполнил приказ, но в плохом зеркальце, криво висящем на стене, голую Жанетку со спины все же понаблюдал. Внутри шевельнулось что-то старое, почти навеки забытое. В нем еще почему-то был запах бензина, и он, невидяще глядя на крошечную бандерольку, потянул ноздрями воздух квартиры. Бензина в нем не было, но в голове качнулось что-то действительно уже прочувствованное, и он вспомнил: погоня, "жигули", синее лицо Топора на коленях у Жанетки. Да, именно тогда ему захотелось спасти вовсе не Топора, а Жанетку, и эта странная, неожиданная для него жертвенность до того удивила сейчас Жору Прокудина, что он обернулся.
- Я же просила! Не поворачивайся! - прижала она к голой груди тряпошный комок.
- Из... звини, - промямлил он и ушел на кухню.
Крафтовый сверток тянул к себе и страшил одновременно. Больше всего хотелось позвонить Боссу, но он запретил это делать. И тогда Жорик, скрепив сердце, надорвал пакет. В кухне осталась тишина.
Он переступил с ноги на ногу, и липкий пол дважды всхлипнул. Как будто кто плакал за стеной.
- Ну что там? - появилась в коридорчике Жанетка. - Дай сюда! Ты даже посылки открывать не умеешь!
Она рванула бумагу не вдоль, как Жора, а поперек, и из пакета на пол упало нечто похожее на футляр для губной помады.
