- Вечно грязный, вечно сонный техник авиационный, - добавил Жора Прокудин. - Чеши отсюда, отставной писатель!
- Не гони его, Фо-ола, - грустно попросил Топор. - Он ховофый...
- Может, его на полное довольствие поставить, а? - громко съехидничал Жора. - У тебя трудовая книжка есть, классик мировой литературы?
- Нет, - честно ответил парень. - Я как ушел из института по этическим соображениям, так и не работаю...
- Что значит, этическим? - удивился редкому словцу Прокудин.
- Видите ли, в институте главное - теория, а теория, как сказал классик, суха, а древо жизни вечно зеленеет...
- Решил свежих плодов посрывать побольше?
- Нет, что вы!.. Я решил изучить жизнь изнутри. Пропустить ее, так сказать, сквозь себя...
- Не надорвался? Я так понял, ты теперь бомжом работаешь?
- Я - представитель свободной профессии!
- Вор, что ли?
- Я - поэт!
Из комнаты нехотя вышла Жанетка. От вида ее изящной фигурки, еле прикрытой двумя лепестками лифчика и лепестком плавок, гость обомлел. А ей был совершенно безразличен небритый гость, но она так сильно сейчас ненавидела Прокудина, что готова была потребовать, чтобы и этого парня взяли в компанию. Хотя компании уже, вроде, и не существовало. Если бы не состояние Топора, она бы уже давно хлопнула дверью.
- Не издевайся над человеком, - потребовала она. - Может, ему и вправду негде жить... Пусть у нас поживет.
- Нет-нет! Я не нуждаюсь в этом! - густо покраснел гость. Щетина на его впалых щеках стала еще белее. - Однокашник поселил меня в их офицерском общежитии. Условия, конечно, в бытовом плане нелегкие, но мне даже интересно. Теперь наяву вижу будни морской авиации...
- Какой? - удивился Жора Прокудин.
- Морской.
- А такая еще есть?
- Видите ли, самолеты есть, но топлива нет. Они практически не летают. Один самолет-амфибия стоит на боевом дежурстве с полными баками - и все. А остальные...
- Старичок, мне лично твои самолеты до одного места! - похлопал себя по плавкам Жора.
- Да пусти ты его! - не сдержавшись, толкнула она Прокудина в
плечо. - Человек в гости пришел. Пусть с Топором поговорит.
- Да что хотите, то и делайте! - отмахнулся от них Жора. - Хоть
целуйтесь взасос! Я уже давно понял, что родился не на той
планете! На этой я никому не нужен!
Он с безразличным видом нырнул в комнату, вытащил из-под подушки карту Приморска и с нею под мышкой протопал к пустой раскладушке во дворе. На нее густо лились солнечные лучи, металлические трубы раскалились, а постеленная поверх простыня ощущалась поверхностью неплохо нагретой печки. Но Жора Прокудин лег на нее назло Жанетке. Почему именно назло он не мог понять, но казалось, что назло.
Карта прохрустела и развернулась над его головой в вытянутых руках. Тень от нее получилась кстати. Хотя Жоре нужна была вовсе не тень, а названия улиц Приморска. Он не верил, что сыщик мог ошибиться. Он лихорадочно искал в хитросплетениях южных улочек и переулков еще хотя бы одну начинающуюся на "Пр" и заканчивающуюся на "я". Искал и не находил. Похоже, что других улиц, не вошедших в его список, в бывшей советской, а ныне российской здравнице, не существовало.
Городские кварталы - ровненькие и прямоугольненькие в центре, корявые, похожие на бред абстракциониста на окраинах - то наплывали на него, растекаясь и превращаясь в растаявшее масло, то снова обретали прежние черты. Голоса из комнаты - звонкий и до тошноты пртивный Жанеткин, шипилявый Топора и певуче-нудный поэта-гостя - тоже то слышались, то, заглушаясь и истончаясь, пропадали. И когда карта города простыней укрыла голову и грудь Жоры Прокудина, кварталы и голоса исчезли окончательно.
Душа долго падала в кромешную тьму, падала совсем не боясь ее и даже не ощущая, но как только коснулась чего-то очень похожего на дно, темнота стала редеть, и Жора увидел себя в каком-то странном помещении. Его пол вибрировал точно ткань батута и шуршал словно опавшие листья. Только листья были вовсе не красными, желтыми и оранжевыми, как полагается осенью, а каких-то размытых цветов. Одни напоминали по краскам выцветшее осеннее небо, другие - недозревшую свеклу, третьи - попавшую под воду акварель. К тому же все они были до того грязными, словно о них вытирал ноги в течение года миллионный город.
Нагнувшись, Жора Прокудин поднял с пола один из этих листков,
самый размытый по цвету и самый грязный, и сразу узнал в нем
купюру, которую у него не взяли в магазине во время покупки
видеокамеры. Он еще долго скандалил потом с мокрогубым
парнем-продавцом, тыкал его носом в номер и серию, отчасти заметные сквозь копоть, но мокрогубый оказался неумолим. Банкнота так и осталсь в кармане у Жорика.
А пришла она к нему на рынке. Где-то от седьмого или восьмого торговца. Но именно на седьмом или восьмом торговце Жора Прокудин, с беспощадным лицом собирающий помянутые вчера настоящим базарным мытарем семьдесят тысяч за место, пришел к невероятному открытию: все поголовно давали дань исключительно грязными купюрами. Как будто для них они имели меньший номинал, чем тот, что красовался на бумаге.
