- Он говорит, та-ащ подполковник! Идите сюда!
- Меня не убили?
Порывисто подошедший подполковник опять нагнулся к нему, по-докторски участливо заглянул в глаза и спросил:
Уже лучше?
- Это... Про... Пру... как его?
- Просюхин?
- Да!.. Он жив?
- нет... Три дырки. И все - в печени. После такого не выживают...
А сер... А-а, ну да... Он его...
- Да, к сожалению, сержант тоже мертв... Он и отслужил-то всего ничего. Только после армии.
- Он это... не связист был?
- Не помню. А это важно?
- Вообще-то нет...
От дома кто-то бодрый и службистский прокричал:
- Та-ащ подполковник, у него в подполе, в шерстяном чулке, доллары хранились!
- Много? - обернулся к горлану подполковник.
- Одна тысяча четыреста пятьдесят пять долларов. Разными
купюрами. И по сто, и по полтинику, и по двадцатке, и по...
- Еще что-нибудь интересное есть?
- Бутылок пустых много. Сплошной импорт. Коньяк, джин, ром, виски...
- Во допился, сволота!
- Еще вот куртку больно хорошую нашли. Кожаную. Не по размеру Просюхину...
Селиверстов попытался встать с носилок.
- Ты посиди, успокойся, - не дал ему этого сделать подполковник.
- Куртку... Прикажи, чтоб принесли...
- Это можно...
Через минуту Селиверстов держал ее на весу за плечи и медленно поворачивал, то заглядывая за спину ей, то изучая перед.
- Точно. Его куртка. Его...
- Просюхина? - удивился подполковник.
- Нет, - самому себе ответил майор милиции Селиверстов. - Это куртка Кузнецова-младшего...
Он только теперь понял, что убил не просто киллера, а убил самого важного свидетеля. Ниточка оборвалась. До клубка он так и не добрался. Заказчик убийства Кузнецова-младшего, разыгравший веселую сценку с ботинками и Миханом, растворился в солнечном воздухе Красноярска. Просюхин на такую инсценировку был не способен. Не те мозги.
В эту минуту Селиверстову жгуче, до боли в груди, захотелось на пенсию. У него всегда появлялось такое чувство, если он проигрывал.
- А ты молодец! - неожиданно похвалил его подполковник. - Мы этого Пролсюхина давно подозревали во всех делах банды... Ну, ты про суд слышал?
- Слышал.
- А теперь и улики есть, - обернулся он к вещам, которые выносил из дома и складывал на капоте "уазика" говорун-сержант. - Теперь хоть поселок вздохнет свободно...
Глава сорок вторая
ГОРНЯЦК - ГОРОД КОНТРАСТОВ
Дверь хлопнула взрывов, эквивалентным, как пишут в газетах, ста граммам тротила.
Вздрогнувшая Жанетка вскочила с раскладушки и в дверях единственной комнаты стандартной хрущевской квартиры лоб в лоб столкнулась с Жорой Прокудиным.
- Гребаный город! - выкрикнул он. - Теперь я понимаю, почему бастуют шахтеры! Здесь кругом бардак! Сплошной бардак и беспредел!..
- Жора, я уезжаю, - пытаясь еще плотнее запахнуть полы халатика, объявила она. - Мне до чертиков надоела эта гонка. За "бугром" у меня лежит "верняк" на сорок тыщ баксов. Мифические миллионы мне ни к чему...
- Забастовка? - уперевшись руками в дверной косяк и изобразив таким образом и шлагбаум, и распятие, иронично спросил Жора Прокудин. - На моей фабрике - забастовка? И уже выдвинуты политические требования? Может, мне в отставку подать?
- Жора, у меня нет сил...
- А я, думаешь, свеж как огурчик?
Она отвернулась, прошла к пустому, незанавешенному окну. От ее узенькой спины, от левой ножки, то выпрямляющейся, то расслабляющейся в коленке, от слипшихся волос веяло неприязнью. А может, даже ненавистью. Женщины редко бывают половинчаты в чувствах. Если уж любить, то на всю катушку, если ненавидеть - то до смерти.
- А где Гомер современности? Где будущий лауреат Нобелевской премии? спросил о Бенедиктинове Жора. - Уже свалил? Уже покинул наши ряды?
- Я послал его за едой.
- А Топора я тогда зачем послал?
- Кильку в томате я есть не буду!
- В Горняцке, милая моя, акульих плавников в кунжутовом соусе не бывает. Здесь жизнь струится в первобытном ключе: хлеб, картошка, водка. Семгу здесь считают сортом семечек, а киви - огурцом...
- У меня твои остроты вот где сидят! - показала она ребром ладони на затылок. - Отдай мне мою долю, и я уеду в Москву.
- Ты лучше скажи, почему этот бледный пиит шастает за нами по всей стране?! На работу я его не брал. В нашем штатном расписании нет свободных мест! Понимаешь, нет!
- Пусть хоть один нормальный человек будет рядом. - Ах-ах-ах!.. Какие мы изнеженные!.. С чего ты взяла, что он - нормальный? Да у него на фэйсе написано, во-первых, что он крейзи, во-вторых, что он - тунеядец...
- Ну ты...
- А что? Не тунеядец? Он сам говорил, что как из института свалил, так нигде и не работал...
- Сейчас нет термина тунеядец. Это при социализме. Сейчас - временно безработный...
- Можешь, не волноваться! Он будет вечно безработным. Временник - я!.. До тех пор, пока свое дело в Штатах не открою! Въехала, психолог?!
- Отдай мне мою долю...
- Твою долю?
Он оторвал отекшие руки от косяка, вытащил из кармана джинсов мятые десять тысяч и, подойдя к Жанетке, положил их на пыльный подоконник. Купюра смотрелась крупным куском грязи.
- Это ровно одна четвертая часть от нашего золотого запаса.
- Ты врешь! - повернула она к нему вспыхнувшее лицо. - Мы продали видеокамеру перед отъездом!
