Притащивший девчонку упырь фыркнул, от чего в носу надулся пузырь. Который он с шумом втянул назад.
— Сожрал бы лучше. — Домовой махнул лапкой, из которой вылетел и упал прямо в жижу только что начатый им растягай. — Тьфу, ещё и пирог из-за тебя упустил.
Упырёнок тут же стащил выроненное и запихал в зубастую пасть. Перепончатые лапы, покрытые бледной серой кожей, помогли затолкать приличных размеров добычу и были обтерты об обрывки штанов, что болтались на поясе, перехваченные бечевой. Прошка сплюнул, вновь махнул лапой и отправился на поиски пропажи.
Девчушку он нашёл быстро, ещё издалека заслышав звонкий смех.
«У-у-у, негодница, ещё и радуется, что Прошеньке ходить за ней», — злобливо подумал домовой.
— Вилька! А ну быстро домой! — он вышел на топкий берег болота. Кикимора Гранька, завидев его, тут же сморщила тонкий, похожий на сучок носик. Небольшого росточка, слегка горбатая, в драной, из болотной тины рубахе и юбке, она смешно дёргала носом и щурилась.
— Просиний Белянович, с чем к нам пожаловали? — Она кокетливо сложила сухонькие ручки.
— За ней вон! — отрезал Прошка, которому ужимки кикиморы порядком надоели. Раньше он только рад был бы. Но теперь, когда эта несносная нечисть постоянно утаскивала девку, а ему приходилось их искать, вызывало только раздражение.
Схватив Вильфриду («выдумала ж имечко, старая») за маленькую ручку, Проша потащил её за собой. Выговаривая на ходу, что её там все ищут, а она, негодница эдакая, по болоту лягух гоняет.
Вилька тараторила без умолку, рассказывая, что лягухи — это заколдованные витязи и ежели найти такого и в уста поцеловать, то он обратно обернётся, и девки ладные тоже есть, и надо бы ему, Проше, найти такую. Домового аж передёрнуло при мысли, что придётся целовать склизкую холодную жабу, а то, что ведьма заставит, лишь бы внучке угодить, он даже не сомневался. И потому начал отговаривать девчушку от мысли про поиски ему суженой среди болотных жительниц.
— Баушка, мне Пьоша сказай, — в силу малого возраста девчушка плохо выговаривала многие слова, чем тоже немало раздражала и так вечно недовольного домового. — Сьто ягухи это — не князи.
«Ягухи, — мысленно передразнил её Прошка, — сама ты ягуха, а они жабы». Холодные и противные. Он с детства не любил их, почему и сам бы не смог объяснить, просто вот терпеть не мог их холодные перепончатые лапки и липкие тельца.
Ведьма меж тем увела внучку в дом, что-то той рассказывая. Лишь бы не то, что невесту там ему сыскать можно, обратился к богам с просьбой домовой. С этой станется. Его снова передёрнуло. Он ярко представил себе, как целуется с каждой жабой в болоте.
Но вроде бы боги миловали. Ни завтра, ни через неделю никто его целовать квакух не заставил. Зато старательно рассказывалось о том, какая Граня чудесная. Как она сети из тины плетёт, как травы нужные находит. «Решили зайти с другой стороны», — понял Прошка. Ведьма давно его оженить пыталась, теперь и мелкую дрянь надоумила, и та всё чаще притаскивалась домой вместе с кикиморой. А та, в свою очередь, приносила настойку мухоморовую, которую он очень уважал. И потому каждый раз, как приходилось отодвигать от себя чару, сердце его обливалося кровью. «Ну что за коварные люди, так издеваться над несчастным домовым». Но сдаваться он не собирался. Привыкший жить бобылём, он им оставаться планировал и далее.
Шли месяцы, девка росла, набиралась ума и знаний. Прошка относился к ней спокойнее, привык, что ли. И даже тревожился порой. Как вот и сейчас, спустя почти пятнадцать лет бабка наконец стала отпускать девку от себя.
Вильфрида собиралась на первую в своей жизни Ярилину ночь. К людям ведьма её не пущала, но разрешила погулять с мавками да русалками, что собирались на лугу возле реки Белой. Там они водили хороводы до утра и пытались изловить неосторожных парней, что, загулявшись, забредали в их владения.
Бабка учила её, что в реку лезть не стоит, а то водяной, который хоть и побаивается ведьму, но сегодня разгуляется и может и её к себе утащить.
Девка покивала, венок на башку нацепила и рванула по тропке в сторону леса. Ясиня сперва хотела домового вслед отправить, но подумала и позволила той учиться быть самостоятельной.
На берегу было весело: духи леса праздновали Ярилину ночь.
Мавки были прекрасны. Их длинные зеленые волосы струились, стекая по гибким телам. А кожа была бледной, на которой выделялись глаза, тёмные и глубокие, как омут. Покрытые венками из полевых цветов, они весело смеялись и бегали друг за другом.
Русалки водили большие хороводы. Их волосы были зелеными, будто трава, а глаза синими, как море. Разодетые в подаренные им сегодня девками новые белые рубахи, они совсем не походили на утопленниц.
Лесавки были более дикими и необузданными. Их черные волосы, словно вороново крыло, были спутанными и украшены листьями и веточками. Наряды из луговых трав и листвы шелестели при каждом движении. Спрятавшись в ветвях, они пугали пробегавших под ними мавок и весело смеялись.
Вильфрида заметила сидевшую в стороне ото всех утопленницу и подошла ближе.
— А ты чего не веселишься?
