Попытку задать вопрос пресекли на корню, и Георгий покорно закрыл глаза. Вот он, ковёр посреди комнаты, вот белёсая пыль, оставшаяся от давешней майолики, вот крошечные кусочки со сколами…
– Слово говорю, ходу нет… – неуверенно произнёс антиквар, подозревая, что его только что насильно отрядили в местные шуты. Но никто не захохотал над нелепостью сказанного, ни звука не донеслось из мира, оставшегося по ту сторону опущенных век. Зато глиняная мешанина на полу вдруг пришла в движение. Осколки и крошки стали понемногу сползаться к середине паласа, где валялся самый большой из уцелевших кусков.
– Слово говорю, ходу нет, – строго повторил Георгий, однако ожившая глина плевать на то хотела. Крошки принялись липнуть одна к другой, пыль взвилась невысоко над полом и убыстряющимися кругами затеяла оседать на готовые части.
– Слово говорю, ходу нет! – Георгий еле удерживался, чтобы самому не сорваться с места и не ринуться вслед за пылью, в сердцевину возникающего диска. Тем временем на ковре лежала уже вполне цельная и аккуратная розетка овальной формы. Свет отливал на глазурованных боках и желобках узора. Майолика тихонько подрагивала, и вслед за ней принялся дрожать, набирая размах, пол комнаты, заходили ходуном стулья и шкафы, заплясала на потолке люстра. Шум от этой дрожи раздавил прочие звуки, что-то хрустнуло, а через нестерпимый тарарам будто бы втиснулось близкое хрипящее рокотание…
– Ходу нет!! – что было сил заорал Георгий и почувствовал, как затряслась, натянулась готовая лопнуть жила в горле. Гул гремел уже в самой голове; слышать стало нельзя, но, тем не менее, хрип раздался наново и совсем рядом.
– Не-ет!!! – Георгий и сам не понял, то ли он сподобился, то ли кто-то пришёл на выручку, но морок внезапно пропал.
– Нет! – повторил ухвативший за руку Серапион. – Не тебе сказ, не тебе отказ. Ну тебе, тьфу тебе, замкни, заперечь, закопай под печь, слово весомо, лови на засовы!
И старец влепил антиквару полновесную затрещину. Перед глазами расплылось, уши заложило звоном, но зато мир снова собрался таким же, каким был в начале гадания. Деды стояли рядом, тени от свечного пламени дрожали и корёжились у них на лицах и на стенах комнаты. Сверчок по-прежнему несуетно потрескивал.
– Ну вот и ладно!.. И ладно… – приговаривал гадатель, осторожно охлопывая Георгия по плечам и спине, дуя куда-то в стороны и помогая опуститься на подставленный табурет. – Видал?.. Сиди вот, смотри вот…
– Куда? – спросил Георгий. Вышло неожиданно трудно и сипло.
– Смотри-смотри… – исчерпывающе объяснил Серапион, снова берясь за уголь и бумагу. – Так поведу, сюда уведу… Дорога длинь, оторви да кинь, сама велика, шла издалека… Голову отпустило?
– Кажется…
– Сейчас гляди на свечку… – Старец споро скатал написанное и нарисованное в хитрую трубку, ловко поджёг её от фитиля и поднёс к совершенно неожиданному предмету – стеклянному кубку на короткой ножке. Свёрток в руках Серапиона занялся с такой силой, словно его вымачивали в нефти: не прошло и секунды, как весь скрученный лист распался в невесомые лоскуты, плавно усеявшие жидкость в чаше.
– Сдай, повернись, на дно окунись, – проговорил старик, запуская в бокал пятерню и растирая пальцами пепельные хлопья. – Что было врозь, меж бровей БРОСЬ!
Георгий отпрянул от внезапно ахнувшей в лицо студёной пригоршни, и вместе с нею по глазам ударил нестерпимый свет. Когда зрачки привыкли, муть сгустилась, оборотясь в старую облупленную миску, глиняные плитки с узорами и древнюю бабулю, примостившуюся как раз напротив, у другого торца грубой столешницы. Свет лил из окна сбоку; жаркий безоблачный июль будто дал тягу из полуденных широт и остановился передохнуть на ладожских топях.
– Как браться – говори слова обережные, да потом, будешь перекладывать – про себя повторяй, – напутствовала бабуля, беззубо пришепётывая и поводя пальцем по воздуху. – Запомнил слова-то?
– Запомнил, Агафья Даниловна, отлично запомнил, – уверял Георгий. Тарабарщину, нашёптанную вчера старушкой, пришлось зубрить со слуха, записывать Агафья запретила.
– Вот правильно, хорошо… Повторяй… А потом покланяйся да скажи: дедушки, дедушки, вам поклон – заклятье вон!
– Непременно, – с покорностью соглашался Георгий. – Так и скажу.
– Так и скажи… А ну давай-ка повтори, чего говорить…
Свет вдругорядь полоснул по зрачкам, и Георгий снова очутился на массивном табурете, подле стола со свечами и с прозрачным кубком.
– Ну, вернулись слова? – то ли спросил, то ли констатировал Серапион.
– Вернулись, – Георгий помотал головой, поморгал – мир был прежним. И в нём пёс знает откуда в деталях проступил напрочь забытый случай из экспедиции. Он описывал тогда очень редкие таблички прекрасной сохранности, а старуха-хозяйка запрещала их касаться без особых приговоров. Странно вот что: таблички помнились, старуха помнилась, а присловья до этой минуты не всплывали ни разу, как и то, что они были вообще.
– А ты не удивляйся, – в ответ его мыслям отозвался Серапион. – Ты же дедов благодарил?
– Благодарил, – согласился Георгий. – И что, два слова могут вот этак отшибить память?
