Он нагнулся и пошарил в низком кустарнике, куда выпали сферы, нашел и оглядел вновь. Да, вот оно: в одном сильнее, но заметное в обоих. Зрачки двигались, расширялись и сужались, приглядываясь: глаза были живы. Эта магия находилась вне понимания Цунгали.
Ладонь промокла; он осмотрел ее и понял, что один глаз протекает. Убрав целый в самый глубокий мешочек на волшебном поясе, он взрезал травяную клетку на поврежденном и увидел, что в яблоко вошел один из шипов, глубоко его пронзив. Вытекла еще жидкость, и глаз начал терять свою форму.
Цунгали нашел плоский камень и смахнул сор. Положил шарик на поверхность и, удерживая пальцами левой руки, в правую взял острый как бритва нож, осторожно взрезал его, – остатки жидкости разлились по камню. Цунгали наклонился и увидел мелкие мускулы, по-прежнему фокусирующие хрусталик, и радужку, все еще пытающуюся перекрыть невыносимый свет. Их крохотная энергия была независимой, самовольной. Цунгали ощупывал внутренности голодным зрением; ему показалось, он видел, как дернулся обрубок оптического нерва, но не мог быть уверен. Жидкость и движение привлекли внимание других наблюдателей и призвали на камень голодное любопытство ручейка черных муравьев. Они без промедления продолжили препарирование, начатое Цунгали. Он смотрел, как глаз растерзали и унесли и как живые мускулы сокращались даже тогда, когда насекомые подняли их, словно великий трофей, и потащили по поблескивающей черной цепочке неистовых тел. Через несколько минут не осталось ничего – даже пятно одолели и выпили ноздреватый камень и пекущее солнце.
Цунгали бережно накрыл рукой затянутый кошелек; каким бы ни было происхождение находки, он знал, что теперь обладал драгоценнейшим трофеем.
– Таким я уродился, – ответил, поморщившись, Измаил.
Они сидели на высокой скале под солнцем. Сюда его перенес Уильямс – подальше от охотничьих угодий антропофагов. Они беседовали и расспрашивали друг друга, пока белый обрабатывал раны Измаила.
– Я пришел сюда из города.
– Зачем? – спросил Уильямс, не отрываясь от своих трудов.
– Я хотел сбежать от людей и узнать, не отсюда ли произошел.
– Что, от этих тварей внизу?
– Нет, не от них, от чего-то еще. Я не знаю, – ответил циклоп, уловив краем глаза мелкое движение.
– Сколько ты уже здесь? – спросил Уильямс.
Измаил заметил лук одновременно с тем, как тот заметил его. Лук снова шевельнулся. Мелкие мускульные регулировки в натянутой форме сдвинули его на теплых камнях. Измаил едва ли слышал повтор вопроса.
– Я спросил – сколько? – раздалось повторное бормотание откуда-то пониже левой коленки циклопа.
Должно быть, лук греется на солнце, или это боль и шок сплелись вместе и создали иллюзию.
– Отвечай! – потребовал раздосадованный Уильямс. – Сколько ты уже здесь?!
– Простите?! Что? – пролепетал Измаил.
Уильямс перешел на другую сторону распростертого циклопа.
– Я спрашиваю – сколько ты уже в Ворре?
– Не знаю. Шесть дней? Может, больше. Я потерял счет.
– Ты едва не потерял жизнь, – сказал Уильямс.
Циклоп промолчал, но приподнялся сев. Боль унималась, и он начинал доверять этому незнакомцу и его мешку с целебными травами.
– А сколько здесь вы? – спросил Измаил.
– Вот это непростой вопрос, – сказал Уильямс. – Может, неделю. Может, год. Может, намного дольше. Я плохо помню жизнь, которую вел до того, как вошел в это гиблое место. Но бывал здесь раньше; в этом я уверен. А впереди лежит только судьба.
Измаил начал видеть белого в новом свете.
– Говорят, что лес живет воспоминаниями, что он пожирает человеческую память, – сказал он.
– Неужели? – сказал Уильямс, подавая циклопу чашку подкрашенной воды.
– Да! – искренне ответил Измаил, не чувствуя иронии в вопросе собеседника.
Лук снова задрожал. Движение сместило его, и он скользнул по скале, как большая стрелка часов. Стук напугал циклопа, который резко оглянулся на него.
– Волнуется, – сказал владелец лука. – Она снова рвется в путь.
– Она? – нервно переспросил Измаил.
– Долгая история, – отвечал Уильямс, переложив лук под руку.
Измаил разглядывал длинную узкую форму и чувствовал излучение с бордово-черной поверхности. Робко коснулся ее самыми кончиками пальцев; лук был теплым и влажным.
– Не надо, – с резкой, выразительной тактичностью сказал Уильямс. – Ее касаюсь один я.
Рука Измаила отдернулась.
– Простите!
– Не за что прощать. Но ты должен понять: этот лук у меня очень давно. Только она принадлежит мне по-настоящему.
Измаил понимающе забормотал.
– У нее есть имя? – спросил он отвлеченно.
– Однажды было; кажется, ее звали Эсте, – когда Лучник это проговорил, на его лице произошла глубокая перемена. Он казался шокированным из-за этого имени в собственном рту и словно что-то искал – следующее слово или следующий момент.
– Что это значит? – спросил Измаил.
Уильямс снова изменился в лице, странно уставившись на циклопа с выражением, от которого Измаилу стало не по себе. Он решил больше не говорить о луке и опустил голову под пугающим взглядом незнакомца. Посмотрел на свои руки; на коже, где кончики пальцев провели по поверхности поразительного предмета, остались влажные пятна.
