- Не такие уж разные, - обиделся за свою собаку Раджаб, - если собака, как зоотехник, ухаживает за больной овцой.
- Все животные, кроме человека, не знают, что они смертны, - сказал Саид. - И поэтому человек отделен от всех живых существ на земле.
- Человек знает, что он умрет, - ловко выбирая неочищенный рис, заметил старый Шаймардон, - но живет всегда так, словно ему предстоит жить вечно. Хотя рассказывают, что так было не всегда. Вы интересовались нашими старыми историями, - вежливо обратился он к гостю - Володе. - Так вот, рассказывают, что в те времена, когда пророк Мусса (Моисей) еще ходил по земле, люди знали срок своей жизни. Зашел однажды Мусса в один кишлак и видит, как человек построил дом без крыши. "Почему ты не делаешь крыши? спросил Мусса. - Ведь когда пойдут дожди, промокнешь и ты и твое имущество". - "Я не доживу до осени, - ответил человек, - потому что срок моей жизни кончается летом, и что будет с моим имуществом, мне безразлично". Пошел Мусса дальше и видит, что другой человек отрубил саблей голову прекрасному арабскому коню. "Для чего ты это сделал?" спросил его Мусса. "Я завтра умру и не хочу, чтобы на моем любимом коне ездили другие люди". Увидел Мусса в кишлаке этом, как какой-то человек сложил в кучу свои халаты и жжет их, как другой человек режет баранов и мясо бросает собакам, и взмолился Мусса аллаху единому, всемогущему: "Сделай так, чтобы не знали люди срока своей жизни, ибо знание это творит неправедные дела на земле". И сделал аллах по слову его. И я, старик, перебираю рис и выбираю из него камешки, которые могут сломать немногие оставшиеся у меня зубы, в то время как, может быть, следовало бы мне готовить для себя саван.
"Притча, - подумал Володя. - Это только притча. Хотя действительно человек знает, что смертен, а животные не знают. Но ведь к людям, а не к собакам обращался Конфуций, когда писал: "Если ты не знаешь жизни, что ты можешь знать о смерти?"
Г л а в а с о р о к ч е т в е р т а я, в которой не
происходит ничего такого, что меняло бы ход повествования
И вот я одна-единственная
запаслась у вас таким грузом печали,
что никто не понесет его вместе со
мной.
К а л и л а и Д и м н а
Больше всего он боялся этой встречи. Однажды осколок снаряда на излете, тот, что летит со страшными завываниями, похожими на гудение большого жука, и совершает иногда самую неожиданную траекторию, влетел в окоп и вонзился в живот политрука Еременко. Политрук упал на спину, охнул и закричал: "Помогите!" "Фельдшера!" - приказал Шарипов. Но пока бегали за фельдшером, он склонился над политруком, взял осколок за край - он торчал наружу, зазубренный, оборванный, - и потянул его. Осколок рвал тело, а он тянул его, и до сих пор помнил особое ощущение, которое осталось у него и после того, как он вытянул осколок и перевязал политрука, - он почувствовал, что у него словно отвердели скулы, стали жесткими и чужими. А люди, которые при этом присутствовали, говорили, что у него тогда было такое спокойное лицо, словно он всю жизнь был хирургом.
И вот теперь снова не покидало его это странное ощущение, хотя прошло уже больше двух часов, как он ушел от Зины.
Странный это был разговор.
- А, Давлят, - сказала Зина так, словно он только что вышел и сейчас же вернулся. - Ты не волнуйся. Я вполне нормальная. Все думают, что я сумасшедшая, а я нормальная, хотя очень бы хотела сойти с ума. Мне бы тогда было легче. Но я просто не могу.
- Я хотел спросить, - сказал Шарипов с трудом, - не нужно ли чего-нибудь, не могу ли я чего-нибудь сделать?
- Нет, - сказала Зина и улыбнулась как-то странно, застенчиво и вместе с тем проницательно. - Мне и прежде немного нужно было. А уж теперь...
Шарипов молчал. Зина смотрела на него спокойно, все так же улыбаясь своим мыслям. Плоское лицо ее с подглазьями цвета синеватого пепла сегодня казалось удивительно похорошевшим, и в этом было что-то особенно неприятное и страшное.
- Странно, - сказала она вдруг, - вот как ты думаешь, все люди знают, что когда-нибудь обязательно умрут?
- Думаю, что все, - нерешительно ответил Шарипов.
- Но ни один человек не знает, когда это должно случиться. Если бы я знала, что ему осталось так мало, я бы его освободила.
- От чего освободила? - не понял сразу Шарипов.
- От себя. Чтоб он устроил свою жизнь так, как ему хотелось. Как он мечтал...
Шарипов пожал плечами.
- И все-таки, - спустя минуту продолжала Зина. - Вася - это было самое лучшее из всего, что я видела в жизни. Ах, Давлят, - усмехнулась она, - разве ты понимаешь, что это значит - держать в руках самое дорогое для тебя из всего, что есть на свете, и чувствовать, что его нужно отдать... Освободить...
Зина вдруг строго и внимательно посмотрела на Шарипова и спросила:
- Ты женишься на этой своей Ольге?
- Очевидно, женюсь.
