Седых рассказал, что лепрозорий этот был организован в первые годы советской власти. Со всей Средней Азии, с базаров и горных кишлаков собрали сюда несчастных людей, годами не знавших врачебной помощи и живших подаянием. Однако больных проказой среди них оказалось не так уж много. Прокаженным считался всякий, у кого на теле пятна и язвы, а мало ли от чего могли появляться пятна и язвы при том уровне санитарии и гигиены. Больных проказой поселили в трех больших двухэтажных каменных домах, выстроенных на берегу, а остальных - отторгнутых обществом, но фактически здоровых людей - в отдельном поселке. Многие из них, их дети и внуки живут там по сию пору.
- А какое отношение имеют теперь эти люди к вашему... к вашей больнице? - спросил Ведин.
- Считается, что это наше подсобное хозяйство.
- Спасибо. Большое вам спасибо, - сказал Ведин. - Я не умею говорить всякие слова... Но я удивляюсь вашему мужеству и, скажу по правде, не знаю, хватило ли мне бы его, чтобы... Окажите, не могу ли я или наше управление что-нибудь сделать для вас?
- Нет, - ответил Седых. - Если можно найти что-нибудь хорошее в моем состоянии, то это единственное; мне ничего и ни от кого не нужно.
Он поднялся, медленно заковылял к выходу, остановился у двери, сказал "прощайте" и вышел.
Главный врач не возвращался. Ведин посидел несколько минут, сосредоточенно глядя в одну точку, а затем вышел на улицу. Под большим ореховым деревом, на деревянной скамье, сбитой из узких планок, сидели Маскараки и молодая женщина. Он говорил ей что-то вполголоса, шевеля густыми черными бровями, а она слушала его, грустно покачивая головой. Лицо женщины, с матовой кожей, с темными глазами и маленьким ртом, было редкостно красивым и напомнило Ведину полузабытое им лицо девушки, которая была ему дороже всех на свете.
- Вы извините меня, - громче сказал Маскараки женщине, встал и направился навстречу Ведину, а женщина ушла.
- Кто это? - спросил Ведин.
- Понравилась? - с гордостью вскинул голову Маскараки. - Но берегитесь - у нее здесь муж. - И серьезно продолжал: - Это наша больная, Каримова...
- Больная? У нее ведь не видно никаких следов болезни?
- Вам не видно. Они, к несчастью, есть, эти следы. И все-таки мы ее вылечим. И надеюсь, скоро. Лечение у нас пока, чтоб, как говорится, не сглазить, проходит хорошо. Очень хорошо.
- А Седых?
- С Седых труднее. При такой форме лепры случаи выздоровления исключительно редки.
- Это, конечно, не относится к делу, по которому я приехал, - сказал Ведин. - Но почему вы взялись за такую работу? Ну, я имею в виду, за лечение таких людей?
- Это было так давно, что я уже не вспомню, - смешливо прищурил выпуклые умные глаза и развел руками Маскараки. - Но у нас есть и молодые медицинские работники. Наверное, по тем же причинам, что и они. Потому, что дело врача - лечить. А по какому, собственно, делу вы приехали?
- Я хотел расспросить у вас кое о чем. И в частности, о том, не сможете ли вы рассказать, что представляют собою люди, занятые в вашем подсобном хозяйстве. Кто они такие? Меняется ли их состав?
- Отчего же? Смогу. Только для этого лучше взять в руки список. Пройдемте ко мне в кабинет.
Этот список легко умещался на одной страничке.
- А остальные? - спросил Ведин. - Ведь там целое селение.
- Остальные работают в соседнем колхозе... Вернее, считается, что работают. С этими людьми довольно сложное положение.
- А почему вы считаете его сложным?
- Дело в том, что на Востоке, как, впрочем, и везде, проказа считалась особенно страшной, мистической, я бы сказал, болезнью. Опасность заражения ею сильно преувеличивалась. А отличать проказу - лепру от других болезней здесь научились сравнительно недавно, и многие люди в народе до сих пор не отличают...
Маскараки вынул из ящика стола и протянул Ведину наклеенный на картон прямоугольный кусок шелка красивого, яркого розово-коричневого цвета.
- Таким обычно бывает первое пятно на теле больного проказой. Как правило, оно появляется около поясницы.
Ведин посмотрел на шелковый лоскут - у жены было похожее платье - и повернул лист картона так, чтобы он лежал шелком вниз, к столу.
