Так они продержались еще немного. Осенью 2013 года Бруно объявил о банкротстве, закрыл хозяйство и отдал ключи судебному приставу. Лара с дочкой уехала к родителям. Мама считала, что все было наоборот: Лара решила от него уйти, и Бруно сдался, смирился с поражением. Впрочем, это было не важно. Тон письма, в котором мама сообщила мне о случившемся, был не только грустным, но и тревожным: я понял, что мама боится за Бруно. “Он все потерял, – писала она, – и остался один. Ты можешь чем-то помочь?”
Я дважды перечитал письмо, прежде чем сделать то, чего никогда не делал в Непале: встал из-за компьютера, попросил разрешения позвонить, вошел в одну из кабин, набрал код Италии и номер Бруно. Я находился в одном из тех заведений в Катманду, где люди целыми днями ничем не заняты. Хозяин ел рис с чечевицей, сидящий рядом старик смотрел на него, двое детишек заглядывали в кабину – посмотреть, что я делаю. После пятого или шестого звонка я подумал, что Бруно вряд ли ответит: я знал, что он способен выбросить телефон в лесу, если решит, что никого не желает слышать. Но потом раздался щелчок, какая-то возня, недовольный голос:
– Слушаю.
– Бруно, – крикнул я. – Это Пьетро!
Детишки захихикали, услышав, что я говорю по-итальянски. Я прижал трубку к уху. Звук, как всегда при международных разговорах, долетал не сразу, к этому прибавилась неуверенная пауза, потом Бруно ответил:
– Я так и думал, что это ты.
Ему не хотелось говорить о том, что произошло у них с Ларой. Да и я все прекрасно себе представлял. Я спросил, как его дела, чем он собирается заняться.
Бруно ответил:
– Все хорошо. Я только очень устал. Знаешь, у меня отобрали выгон.
– Знаю. А как же коровы?
– Я их отдал.
– А как Анита?
– Анита с Ларой у ее родителей. Там места хватает. Я с ними разговаривал, у них все хорошо.
Потом прибавил:
– Слушай, можно тебя кое о чем попросить?
– Давай.
– Можно мне пожить в барме? А то я не знаю, куда идти.
– Будешь жить наверху?
– Я никого не хочу видеть, понимаешь? Поторчу немного в горах.
Он так и сказал: “в горах”. Было странно слышать его голос в телефонной трубке здесь, в Катманду, – хриплый, искаженный – я с трудом его узнавал, но в то мгновение я твердо знал, что это он, Бруно, мой старинный друг.
Я сказал:
– Конечно. Живи, сколько хочешь. Это твой дом.
– Спасибо.
Хотелось добавить еще кое-что, но это было не просто. Мы никогда не просили друг у друга помощи и не предлагали ее. Поэтому без лишних слов я спросил:
– Слушай, давай я к тебе приеду?
В другое время Бруно сразу бы велел мне не дергаться. На этот раз промолчал. Когда он ответил, у него был такой голос, какого я никогда не слышал. Чуть ироничный. Чуть беззащитный.
Он сказал:
– Ну, это было бы здорово.
– Тогда я кое-что улажу и приеду, ладно?
– Ладно.
Стоял октябрь, вечерело. Когда я вышел из переговорного пункта, город окутывали сумерки. В этой части света дороги не освещают, на закате люди спешат домой, все словно с тревогой ждут наступления ночи. На улице я увидел собак, пыль, мопеды, разлёгшуюся посреди дороги корову, которая почти перегородила движение, спешащих в рестораны и гостиницы туристов. В воздухе пахло так, как пахнет вечерами в конце лета. В Гране уже начиналась зима, и я подумал, что никогда не видел тамошних зим.
В середине ноября всю обширную долину Граны выжгло засухой и морозом. Земля была цвета охры, песка, терракоты, словно по пастбищам прошел огонь и погас. В лесах он еще бушевал: на склонах гор золотое и бронзовое пламя лиственниц освещало темную зелень елей, я смотрел вверх, и душа согревалась. В деревне уже царила тень. Солнце не дотягивалось до дна долины, земля под ногами была твердая, местами покрытая коркой инея. Когда я наклонился с деревянного мостика, чтобы попить, то увидел, что осень заколдовывает мою речку: лед образует желобки и туннели, заковывает, словно в стекло, влажные валуны, ловит в свою западню кустики сухой травы, превращая их в скульптуры.
