— Что значит, из каких протестантов? — прорычал отец.
— Из конгрегатов, — ответил Арманд. — Она поет в хоре конгрегатской церкви. Она — замечательна и верит в бога…
Волнение закипало в моих венах. Я ни разу не был знаком с кем-нибудь из другой конфессии. Наша семья прибыла из Канады позже других, и мы обосновались в квартале, удаленном от мира протестантов и янки. Хотя мой отец стал пламенным патриотом, во всем верно поддерживающим Френсиса Делано Рузвельта, и лояльным демократом, он редко бывал за пределами Френчтауна. В результате я почти не видел протестантов. Они были людьми, жившими на другом краю города, которым в воскресенье утром не надо было идти в церковь, если не хотелось оставить теплую постель, чьи церкви могли быть закрыты на время летних отпусков. Сестра Анжела уверяла нас, что для протестантов небеса также не были закрыты, но она имела в виду, что именно католическая церковь лечила сердца, делая их совершенными. Внезапно мое волнение перешло в чувство, что под моими ногами рушится мир. Я очень любил отца и мать, и при этом переживал за Арманда, стоящего рядом за столом, походя на некоего одинокого героя, противостоящего всему миру.
Отец вдруг расслабился. Он пожал плечами и улыбнулся.
— Ладно, о чем нам волноваться? — спросил он у матери. — На этой неделе протестантка, а на следующей — возможно, …индианка, а дальше…
— На следующей неделе, в следующем году и навсегда, это будет Джессика, — закричал Арманд. — Это не щенячья любовь, Па. Мы с ней вместе уже семь месяцев.
Для Арманда, конечно, это было своего рода рекордом.
— Семь месяцев? — удивленно спросил отец. — Это ты гулял с протестанткой в течение семи месяцев у меня за спиной?
— Не у тебя за спиной, — возразил Арманд. — Я разве когда-нибудь приводил кого-нибудь из девушек домой? Нет. Потому что я хотел подождать, пока не встречу ту единственную, и ею оказалась Джессика.
— Ладно, даже и не думай приводить ее сюда, — сказал отец. — Я не хочу, чтобы ее имя вновь упоминалось под этой крышей, — его кулак грузно опустился на стол, и тарелка соскочила на пол. От ужаса мать аж подпрыгнула, а Арманд развернулся на месте и ушел из дома, громко хлопнув за собой дверью.
Так началось то, что мой брат Пол описывал как шестимесячную войну в семье Рено, и все баталии проходили за столом во время ужина. Отец не был человеком жестких правил, но он всегда настаивал, чтобы на ужин собиралась вся семья, чтобы разломать буханку хлеба всем вместе, по крайней мере, один раз в день. Даже Арманд с его бунтарской натурой не осмеливался нарушать этот закон. Он лишь заметно изменился: вел себя тихо и задумчиво, стараясь не проводить много времени дома. Целый день отработав на гребеночной фабрике, он приходил поужинать и тут же уходил к своей Джессике. И это было каждый вечер. От него больше не было слышно фальшивого насвистывания, когда он красиво одевался, и вел себя так, будто бы мы все стали для него невидимыми.
Мне пришлось занять место подающего у «Тигров», потому что Роджер Луизье сломал руку, и в результате я «продул» три игры подряд. Арманд согласился дать мне несколько полезных советов, но серьезной помощи от него я не получил. Он походил на разрезанного надвое, одна часть его бормотала: «замечательно», даже если моя подача была неважной, а другая утопала куда-то глубоко в свои мысли. Пол как-то сказал, что над нашим домом нависла своего рода гибель. Он любил все драматизировать и часто использовал слова, такие как смерть или чистилище (Эдгар Алан По был его любимым писателем), и все же я мог признать, что неприятности Арманда бросили тень на нас всех.
Каждый ужин превращался в предсмертную агонию.
— Я читал в газете, как один человек, оставивший свою веру, погиб в автомобильной катастрофе. Это было в Бостоне, — сказал отец, не никому в частности это не адресуя.
— Я не оставляю свою веру, — ответил Арманд, адресуя это картине Святого Лоренса Ривьера, висящей на стене. — Она хочет быть в одной вере со мной…
— Передайте, пожалуйста, соус, — мог сказать отец.
И мать передавала соус отцу, в то же время, глядя на Арманда удивленными глазами.
Или, отец мог объявить:
— Я понимаю, что Бленч-Мейсоны пошли на то, чтобы остаться без дома — ни с чем. Крупные шишки протестанты оформляют бумаги тут же — на следующий день.
— Мистер Бленч-Мейсон пил в течение полугода, а его семья бедствовала. И поэтому городские власти потребовали у банка забрать у них дом, — объяснял Арманд, глядя на меня так, будто это я поднял этот вопрос.
— А кто сам глава города? Протестант — вот кто, — торжественно объявил отец, смотрящей на него в недоумении Эстер.
Или, в тишине воздуха победы, он мог спросить мать: «Ты знаешь Феофила Лебланка — он развозит по магазинам продовольствие? Хорошо, в прошлую субботу он привозил еду на причудливую протестантскую свадьбу. Он сказал, что это было отвратительно. Они не пели песен, не танцевали, и даже не пили. Они стояли вокруг большого стола и ели бутерброды, сделанные из сухарей. Люди, которые не поют и не танцуют на свадьбе — лишены сердец…»
