В будущем всё пошло как надо. Физики построили теорию всего, человечество преодолело энергетический кризис и начало космическую экспансию. Общество смогло перестроиться с безудержного потребления на более адекватные ценности, поставив во главу угла достоверное знание и освоение новых миров. Только вот новая среда несколько расходится с тем, к чему готовили homo sapiens миллионы лет эволюции. Возможно ли в ней выжить, и есть ли в новом мире место счастью?
* * *
Вернон устало вздохнул и, не отрывая взгляда от многоуровневых потоков транспорта за окном, отхлебнул золотистую прозрачную жидкость. Как возвращенцу ему прописали малые дозы алкоголя, но следовать конкретно этой рекомендации Ямакава не собирался. Из настоящего, стеклянного стакана он пил давно остывший, но крепкий и отчетливо пахнущий гвоздикой чай. В комплектацию миссий первого вейва чай не входил ни в каком виде, и теперь казалось бы такой банальный напиток стал для Вернона настоящим праздником.
Хотя сегодня праздновать было нечего. Сегодня хоронили Калеба. Четвертая смерть после возвращения. И четвертое самоубийство.
Вернон откинулся на спинку кресла и сделал еще один глоток. Поставил стакан, и взамен взял со стола переливающийся зеленый кубик с реабилитационным апдейтом для умного дома. Куб считывал состояние хозяина с наклеенного на шею датчика, и пытался оптимизировать атмосферу в квартире “для обеспечения психологической адаптации…”, как значилось в инструкции. С предыдущего раза Вернон знал, что эта штука будет менять состав воздуха и освещение, подбирать фоновые звуки и показывать красивые пейзажи. И она, конечно, заблокирует окно на реальную улицу, ведь глубокий колодец, перечеркнутый змеями флайерных трасс ― это не то, что способствует “психологической адаптации”. В прошлый раз Ямакаве не помогло. Вполне вероятно, что Вернон просто что-то делал не так, но в этот раз не помогло Калебу, всегда безукоризненному в исполнении предписаний. Вернон снова вздохнул и сделал пометку в планшете. Снова откинулся на спинку. Полистал вверх-вниз длинный список подобных заметок. Программа реабилитации вернувшихся, РеаВер, такая же подробная и разработанная, как и ЭПВ, программа подготовки экспедиций первого вейва, в отличие от второй, не работала. Сколько бы заботы ни изливало общество на разведчиков новых планет, возвращаясь из миссий, они продолжали гибнуть. Может, потому что ЭПВ с самого раннего возраста готовила людей только к миссии, а не к жизни после нее… а может, потому что возвращалось слишком мало.
Из пятидесяти человек стандартного экипажа, отправляющегося в первый, разведывательный вейв, обычно лишь двое-трое могли увидеть Метрополию вновь. Судьба трех счастливчиков, вернувшихся из Ада, потерявших десятки товарищей и выгоревших внутри дотла ― это не судьба дорогостоящей исследовательской миссии. Вернон закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Открыл. “Это нужно менять”.
Первый раз они вернулись из Ада всемером. Огромное число для провальной миссии. Этот факт и бесценный опыт, привезенный с Аделаира, сделал для Вернона и трех его коллег возможным второй полет. За сто шестьдесят лет программы вейвов повторно в развед-этап летало едва ли три десятка человек, да и то в основном только в самом начале, когда псих-тесты не были столь совершенны. Вернон знал, что шестеро умудрились слетать в Ады трижды, а еще двоим повезло, и во второй раз они нашли Рай. Ямакаве не повезло. Его второй развед-вейв, к Нью-Церере, тоже был в Ад. Но вернулось из него двадцать два человека.
Вернон выдохнул, поджал губы и открыл панель со статистикой. Единственное, что хорошо работало в РеаВер, это модель оценки времени вероятной продолжительности жизни. Для Калеба ― погрешность меньше недели. Вчера почти у всех в запасе было полгода. Сегодня у троих упало до двух месяцев. И больше дюжины не проходят по тестам на развед-вейв. Он сам не проходит.
Сын вейверов, рожденный на одной из суперземель Зенона, он был из тех, кого специально выводили для ЭПВ. Даже не отбирали ― именно выводили. Самые смелые, самые сумасшедшие, агрессивные или бесконечно хладнокровные и расчетливые ― разные, но все практически лишенные эмпатии и потому непригодные для нормальной социализации и часто опасные для общества, эти люди идеально подходили для первого, самого сложного полета к неизведанным мирам… Всех их стали отбирать и готовить еще полтора века назад, когда стало понятно, что отправлять в первую же экспедицию ученых и колонистов ― это как стрелять по средневековым стенам микроскопами. Эпоха, когда полет в космос был наградой, и туда отправлялись только самые лучшие из людей, миновала. Программа Ковчегов, первая попытка колонизации экзопланет, обернулась трагедией: из почти трех сотен кораблей только шесть прибыли к пригодным для заселения мирам, а большинство просто не пережило выхода со сверхсвета в нормальное пространство из-за несовершенства навигационных расчетов и двигателей.
