А Марина царапала ногтями мою грудь, громко стонала, просила крепче сжать ее бедра, двигалась, двигалась разъяренно и с бешеным животным напором, затем рычала, взрываясь, колотила по стене кулаком, царапала, стонала вновь и наконец падала мне в объятия, судорожно трясясь.
– Держи крепче, – шептала Марина, шумно и часто дыша. – Не отпускай, не отпускай, вот, сейчас…
Мы кончали вместе. Удивительно, как же она умела контролировать оргазм.
У меня кружилась голова.
Потом Марина вскакивала с кровати, закутывалась в халатик и бежала по длинному темному коридору в ванную. Я лежал в одиночестве – и каждый раз в бесконечной череде последних двух недель – размышлял о том, как повезу Марину в свой офис.
В ту самую первую ночь, когда мы занимались сексом в грязном тупике подворотни, укрывшись от окон и фонарей хламом из гниющих досок, старых диванов, разбитых телевизоров и изъеденных молью советских ковров, – тогда я понял, что Город хочет Марину не меньше моего. Я услышал его голодный Зов и согласился – да, эта девушка что надо.
Перед глазами мелькало зеленое фосфорное солнышко. Остальное сжирала темнота.
– Угадал! – шептал я тогда ей на ухо. – Ты из тех неформалок, которые все еще верят в высокое искусство и не растеряли искренности, да?
Она ничего не отвечала, потому что была занята делом – трахалась.
А я ведь действительно угадал.
Марина жила в коммуналке на Измайловском проспекте, с окнами на грязный и пыльный Обводный канал. Наверное, в этом была какая-то особенная романтика.
В четырех других комнатах обитали ее подруги – студентки, музыкантши, поэтессы, все те, кто оседает на задворках Города, бесконечно стремясь к самосовершенствованию. Искренние души, прилетевшие на тусклый свет романтического Города. Мотыльки, еще не подозревающие, что свет бывает смертельно опасным.
Сама Марина шила вещи на заказ для интернатов и домов для престарелых. Платили ей копейки, но Марина работала не ради денег, не ради карьеры и не для того, чтобы взобраться на вершину. Марина хотела нести в массы добро.
– Я верю, что изначально все люди добрые, – говорила она. – Их портит социум, навязанные стандарты, стремление разбогатеть, властвовать. Неумеренность во всем обнажает пороки. Но если смотреть в корень, каждый человек уникален и добр. Просто иногда нужно притормозить и осмотреться.
Она не подозревала, что говорит шаблонами, которые давно были переварены Городом и превратились в бессмысленную чепуху.
Конечно, я умалчивал об этом, не желая портить Марине настроение. Я не хотел, чтобы она перестала улыбаться и выгнала меня. Мне приходилось согласно кивать, радовать ее и вставлять какие-нибудь несущественные комментарии.
– Конечно, солнышко, – говорил я, натягивая дежурную улыбку. – У меня полно примеров таких людей. Их еще можно исправить, если заглянуть в корень. Добра в них навалом…
– Ты ведь и сам богат, да? – спрашивала она. – Ты не тяготишься богатством?
– О, я скромняга по сравнению с некоторыми. Шеф, например, держит парк дорогих автомобилей и недавно купил третью квартиру для своей любовницы.
– Твой Шеф просто пожиратель доброты. Никакой пользы для людей. Живет для себя, потакает своим прихотям. Он ярко светится, показывая богатство, и привлекает разных паразитов. Кормит их. Делает жирными и ленивыми. А это плохо.
Я улыбался и кивал, не уточняя – для кого конкретно плохо?
Квартирка, в которой жила Марина, была убогая, да и все ее подруги тоже были убогие в своем блаженстве. Они пили зеленый чай, подолгу заваривая его в фарфоровом чайничке, ужинали фасолью и грибами, разговаривали о Маяковском, трагедии Петрограда, смерти Мандельштама. На общей кухне всегда горели ароматические свечи, пахло так, что слезились глаза. В ванной комнате местами отвалилась плитка со стен, а ванна была в ржавых въевшихся подтеках. Унитаз заклинивало, и он не смывал, в трубах громко урчало. Зато по ночам, далеко за полночь, одна из подруг начинала играть на скрипке, и эти божественные звуки разносились по коммунальной квартире, затекали из-под двери мне в уши, заставляя ворочаться и вспоминать прошлое, заставляя копошиться внутри и искать лоскутки оставшейся души.
Под мелодии скрипки мне снилось, будто я светлячок, набитый золотыми монетками. А вокруг меня – бесформенные паразиты, копошащиеся в темноте. Я долго и бесполезно искал дорогу, ту самую, которая должна привести меня к настоящему бескомпромиссному счастью. Но вместо дороги находил Марину, она говорила мне – ты слишком безудержен в своих желаниях. Ты монстр.
Мне даже не хотелось спорить.
Я был лишним в этой квартире. Казалось, я сорвался с вершины и стремительно падаю в вонючую клоаку. Обычно я падал по пятницам: привет, Город, дай выпить, позволь вываляться в грязи твоих подворотен, потерять память из-за алкоголя, проснуться с проституткой и выбраться обратно, наверх, в бизнес-центр, с крыши которого виден весь мир.
Но в квартире Марины я чувствовал, что падаю бесконечно.
