Он бросился на нее с возбуждением дикого зверя, со страстью голодного животного. Отшвырнул подвернувшуюся бутылку с водой. Девушка закричала, выставила руку, защищаясь. Артем ухватил за запястье, набросился на тонкие ее пальчики, с хрустом откусил мизинец, запихнул безымянный и средний в рот, разодрал зубами, принялся грызть, рвать, жевать. А девушка подалась вдруг вперед, судорожно дернулась и с какой-то невероятной, нечеловеческой силой запихнула руку Артему глубоко в горло. Он с удивлением почувствовал, как костяшки обглоданных пальцев рвут ему нёбо, как челюсти болезненно расходятся в стороны, а язык, зацепившись за что-то острое, разделился надвое, будто его разрезали. Рот наполнился кровью, пятна боли вспыхнули перед глазами. В этот момент Артем вспомнил, что у девушки ведь были завязаны руки. К скамейке примотаны. Как она их развязала, черт возьми? Как?!
Она показала. Почти сразу. В свободной руке девушки был нож – один из его набора для разделки мяса. Все ведь лежало вместе – вода, ножи, специи и приправы, жидкость для розжига – во внутренней полке салона, в кейсе, к которому связанные девушки никогда бы не добрались.
Девушка ударила слабо и неумело. Чиркнула лезвием по руке. Артем рванулся, заскулил, а потом его стошнило – пальцы девушки забрались так глубоко в глотку, что стало нечем дышать. Едкая желчь поднялась по пищеводу и застряла там.
Еще один удар. О, она была слишком сообразительной для автостопщицы – сжала нож в кулаке и ткнула Артему под ребра. Он услышал, как с чавкающим звуком расходится плоть.
Удар! Хрустнуло ребро.
Удар! В глазах потемнело.
Девушка выдернула руку из его горла, и следом выплеснулась рвота с отвратительным рыгающим звуком. Артем упал на бок и теперь уже скулил без остановки. Он хотел вскочить, хотел сломать девушке череп, высосать ей мозг, оторвать язык – в общем, заняться тем, чем занимался всегда, – но не было сил. Их попросту не осталось.
А девушка наносила один удар за другим. Один за другим. Она била до тех пор, пока Артем не перестал шевелиться. Экран телефона в его руке погас.
Артем был еще жив, когда мир погрузился в темноту. Он думал о том, как все же было бы прекрасно увидеть в последний раз закат: разливающийся по волнам бордовый солнечный свет; далекий голубой горизонт, постепенно окрашивающийся в серый; первые робкие звезды, которые быстро уступают место россыпи миллиардов других. Как же волшебно было бы ощутить вкус ветра на губах и нежность его горячих объятий.
Так думал Артем, пока девушка за его спиной ползла к светящимся точкам, пока она расковыривала грязь, отбрасывала ломти глины в стороны, разгребала песок, делала свет больше и ярче. Две полоски рассекли темноту и осветили разбитый кейс, вывалившийся из полки.
Артем думал о закате, и ему было приятно и почти небольно. Он уже не видел, как девушка упала, не в силах справиться с болью, потерей крови и усталостью. Он не хотел знать, выберется она в конце концов или нет.
Хотелось насладиться эйфорией, окутавшей тело. Последние секунды. Мгновения.
Окончательному счастью мешала какая-то мелочь. Будто соринка в глазу. Перед смертью Артем понял, что именно: крохотный кусочек кости, фаланга мизинца, застрявшая в горле.
Живов почувствовал желание, когда ехать до Москвы оставалось чуть больше пятидесяти километров.
Тяжелый плацкартный вагон трясло, и где-то в глубине, в такт тряске, глухо подвывал ветер. Сквозь заиндевевшие с внешней стороны окна мелькали желтоватые пятна фонарей, словно кто-то кидал в ночную черноту яйца и те разбивались, выплескивая желтки в глаза смотрящим.
Осознание того, что придется продираться сквозь метель по ночной Москве, портило Живову настроение. Минут через двадцать – прибытие на Ленинградский, оттуда на метро черт знает куда, потом еще на маршрутке с полчаса и пешком к гостинице на краю столицы. Нормальные люди в такую погоду дома сидят, а не по столицам ездят. Зачем он вообще согласился на эту авантюру?
Вдобавок ко всему, вдруг неистово (как это часто у него бывало с тринадцати лет) захотелось найти укромное местечко, спустить штаны и заняться онанизмом.
Живов был художником. Причем отличным художником. В силу какого-то дара или, может, природных способностей он мгновенно запоминал в мельчайших подробностях человеческие лица, и даже спустя несколько недель мог по памяти нарисовать портрет с невероятным сходством. И вот тут крылась проблема. Живову хватало мимолетного взгляда на фото какой-нибудь девушки, чтобы впитать в себя ее красоту, сохранить образ в памяти… и мгновенно возбудиться.
Желание это казалось Живову постыдным и не совсем здоровым, но поделать он ничего не мог. Что-то щелкало в голове, мозг запускал механизм, приводящий в движение потаенное, спрятанное в глубине подсознания, неконтролируемое чувство.
