— Гавволе! Черт побери!
Халит грохнул кулаком по столу. Одна из чашечек подпрыгнула и, упав на каменный пол, разбилась вдребезги. Все застыли.
Эмин снова заплакала, закрывая лицо фартуком, чтобы заглушить рыдания.
— Не могу поверить, что это происходит снова, — простонала она. — Я просто не могу поверить…
Потом она молча собрала осколки разбившейся чашки.
— Если мы будем продолжать так себя вести, — печально заметил Хусейн, — то совсем падем духом.
На той же улице большая часть членов семьи Георгиу собралась в квартире Ирини и Василиса. Перед иконой святого Неофитоса горела лампада, отбрасывая причудливые тени на потолке. Из-за плотно закрытых окон и ставень в комнате было душно. Было два часа ночи.
На столе стояли пустые чашки и стаканчик с зиванией.
Паникос мерил шагами комнату. Василис, сидя в кресле, нервно перебирал четки, но их пощелкивания не было слышно из-за тяжелого дыхания дочери.
Мария положила руки на стол. Ирини массировала ей спину и при этом тихонько приговаривала: «Сейчас пройдет, сейчас пройдет». Руки у нее были липкие и мокрые от пота, который, стекая с шеи дочери, просочился через ее платье.
Время от времени Мария стонала и хваталась за край стола. У нее побелели костяшки пальцев, а выступившие от боли слезы капали на кружевную скатерть.
На полу, забившись в угол, сидел Василакис. Он охватил руками голову и заткнул уши. Малыш вжался подбородком в колени и зажмурился, надеясь, что так его не будет видно.
На секунду отворилась дверь, лунный свет упал на стену, осветив стеклянный мати, амулет от сглаза, который там висел. В комнату проскользнул Маркос.
Ирини подняла голову, сразу позабыв о дочери:
— Левенти му! Ты не уехал?!
— Нет, мама. Как я могу вас бросить?
— Но ты мог бы уехать, — сказал Василис. — Сбежать, как все остальные…
— Мог бы, — ответил Маркос. — Но не уехал.
Он подошел к матери и поцеловал ее в затылок с таким невозмутимым видом, будто просто зашел в гости в обычный день.
В отличие от остальных собравшихся в комнате Маркос находился в приподнятом настроении. В отсутствие Савваса он успешно реализовывал то, что волею случая очутилось в его руках. Этим утром он продал пистолет из сейфа. Было много желающих, готовых заплатить любые деньги за оружие, чтобы защитить себя. А теперь сейф был заполнен кое-чем еще более ценным.
Раздался голос Паникоса, которого было не видно в темноте.
— Что там происходит?
— Пока все тихо. Большинство жителей уехали.
Мария, не обращающая внимания ни на что, кроме терзающих ее схваток, громко застонала. Ирини тотчас заткнула дочери рот ладонью:
— Ш-ш-ш, милая, ш-ш-ш.
— Надо сделать так, чтобы она не кричала, — прошептал Маркос. — Иначе нам всем грозит беда.
— Она вот-вот родит, — простонала Ирини. — Панагия му! Ну почему именно сейчас?!
Через несколько секунд снаружи послышался грохот тяжелых сапог.
15 августа было особой датой в календаре. День Успения Богородицы считался одним из самых важных праздников для Церкви и тысяч женщин, носивших имя Мария. Обычно Мария его отмечала.
В этом году все было по-другому. Когда последние мучительные схватки терзали ее хрупкое тело, турки окончательно прорвали оборону Фамагусты. Остатки кипрской Национальной гвардии бежали. Соединившись с турецкими боевиками из Старого города, солдаты беспрепятственно вошли в пустой город.
В спальне родителей Мария держала на руках новорожденную дочку. Родившаяся на два месяца раньше срока крошка сосала слабо. Вошел Паникос и погладил жену по голове.
Последние несколько часов Мария ни о чем не могла думать, кроме как о непереносимых приступах боли, сотрясающих ее тело. Все окна и ставни были плотно закрыты, чтобы не были слышны ее крики, и в комнате было жарко.
Мария совершенно обессилела. Закрыла глаза. Мир снаружи перестал для нее существовать.
Если соблюдать тишину, у них останутся шансы какое-то время избегать опасности. Теперь, когда ребенок родился, они обсуждали вполголоса, что делать дальше. Когда можно будет уехать? Или уже слишком поздно?
Маркос снова куда-то ушел.
Когда он вернулся через несколько часов, Василис набросился на него с расспросами о том, что происходит в городе.
— Мародерствуют. — Маркос был немногословен. — Шарят по магазинам, грабят…
— Панагия му…
Ирини в изнеможении опустилась на стул и принялась легонько раскачиваться, причитая вполголоса.
— Маркос, надо выбираться отсюда, — сказал Василис.
— Послушай, и речи быть не может, чтобы выйти на улицу! Надо выждать, сидеть тихо и смотреть, что будет происходить.
— А что мы будем есть? — робко поинтересовалась мать.
— Когда кончатся продукты, я что-нибудь раздобуду, — ответил он. — Все уехали, кругом одни солдаты.
— Турецкие? — шепотом спросила Ирини.
— Да, мама, турецкие солдаты. Пока они опустошают магазины, но рано или поздно начнут грабить дома.
— Забаррикадируем двери мебелью, — решительно сказал Василис. — Помоги мне.
Впервые Ирини подумала, что, возможно, Христос, где бы он ни был, находится сейчас в меньшей опасности, чем они здесь.
