На мгновение наступила полная тишина. Дэмьен дрожал — не веря себе, предчувствуя недоброе. Он вообще не представлял, что такие слова могли хоть раз сорваться с ее уст, такое жалкое признание в слабости… Да еще здесь! Теперь! Когда им так отчаянно необходима твердость! Но это была Сиани — значит, она имела хоть какую-то причину, чтоб так поступить, и он проглотил дерзкие слова, уже почти произнесенные, и заставил себя молчать. Ждать. Позволить ей говорить за всех четверых.
Ракхи поговорили между собой, перемежая резкие звуки языка шипением животных. Наконец женщина обернулась к ним. Некоторое время она просто ждала — может быть, хотела увидеть, не возразит ли кто-либо из мужчин против заявления Сиани. Но Сензи и Таррант явно решили положиться на то, что решит Дэмьен, — собственно, Таррант даже слегка кивнул в знак согласия.
— Пойдете с нами, — распорядилась ракханка. — Вас накормят и дадут обогреться — и потом вы расскажете, кто вы такие.
Маленькая группа женщин окружила их наподобие конвоя, направляя к северу. Что до настоящих охранников, воинов-ракхене, они неодобрительно шипели, когда у них забрали пленников, но позволили им уйти, что многое говорило о статусе группы, к которой принадлежали женщины.
Дэмьен взглянул на Тарранта — тот коснулся тонким пальцем его щеки. Через контакт плоть к плоти происходило Творение, которое расширило канал между ними, так что по нему могли передаваться и слова.
«Очень умно с ее стороны, как думаешь? Она рассудила, что в них еще сильны животные инстинкты. Достаточно было выказать униженную покорность, чтобы сразу стихла их агрессивность. Она, кажется, добилась, что нам определили место — пусть какое угодно низкое — внутри их иерархии. А значит, иерархия может теперь позволить себе оказать нам защиту. Какая женщина, — думал он, и его слова звенели восхищением. — Мне стыдно, что мы сами не подумали об этом раньше!»
«Меня удивляет, что Охотник может еще испытывать стыд», — подумал в ответ Дэмьен.
«Очень редко, — признал тот. — Это не входит в число моих любимых эмоций».
Рука упала со щеки. Кожу раздражала многодневная щетина.
«Пора побриться, — подумал Дэмьен, — или пора отбросить старые привычки и начать отращивать бороду. Иногда в путешествии это лучшее, что можно сделать». Ему пришло в голову, что Джеральд Таррант как-то избавился от этой проблемы, и слегка позабавила мысль, что человек, обладающий таким могуществом, потратил часть своего искусства на что-то столь неуместное, как косметический уход за волосами. Но потом он взглянул на Тарранта — на чистый, тонкий профиль, безупречную кожу, огонек тщеславия в глазах — и призадумался: «Да нет, ничего удивительного. Этот человек имеет свою систему приоритетов. Внешность где-то на вершине списка». И он усмехнулся, заметив, что волосы посвященного, хотя и еще влажные, при помощи Творения уложены в гладкую блестящую прическу; а дыры, что ракх проткнул в его дорогой и красивой одежде, очищены от крови и искусно зачинены — не отличить от новой. Он выглядел не хуже городского щеголя с вечеринки.
Большой шатер, в который отвела их женщина, был расположен в западной части стойбища. Она откинула полотнище, прикрывавшее вход, впуская их, и когда они нырнули под него, изнутри на них уставилось множество глаз. Большей частью молодые лица, взволнованные, любопытные, явно зачарованные присутствием чужестранцев среди них. Враждебности здесь не чувствовалось, просто сильный интерес к незнакомцам — значит, ненависть к людям у них не врожденная, этому они учатся.
«Если научились, значит, могут и разучиться», — подумал Дэмьен. Это был добрый знак.
Шатер был так велик, что легко вместил всех людей и их самозваных охранников. В середине горел неяркий костер — просто тлеющие угольки под толстым слоем пепла. Но все-таки это было тепло, столь необходимое Дэмьену, промерзшему уже столько часов, и когда женщина указала ему на костер, он благодарно устроился подле него на грубой дерюжке и расслабил мышцы, вздрагивая от боли, когда непривычное тепло начало изгонять смертельный холод из его тела.
Сам шатер был сделан из самых разнообразных шкур, тщательно подогнанных друг к другу. Но его поверхность почти не была видна — вышивки, занавеси, со вкусом подобранные, богато украшенные полотнища свисали со стен шатра, закрывая теплому воздуху путь наружу. По земле было раскидано множество ковров — они лежали в несколько слоев, так что трава нигде не пробивалась. Со швов перекрытия свисали маленькие фигурки — не то талисманы, не то их ракханские подобия, — которые тоненько бренчали, когда сильный порыв ветра сотрясал строение. Здесь была и мебель — низкие столики, изрезанные непонятными символами, ширмы и зеркала, сундуки и полки — и какие-то драгоценности, шлифованные камни, ракушки, цветное стекло, что лежали россыпью по всему шатру, как опавшие листья. Этот народ имеет кочевые корни, рассудил Дэмьен, но вряд ли они сейчас кочуют; слишком много вещей было в их жилищах, слишком много дней уходило бы на сборы.