— Идет смена. Она уже топочет, на пятки наступает, локтями работает… Молодые, сильные, напористые и бескомпромиссные… Они сметут нас. Меня не разбирает зависть, избави Боже. Да и чему завидовать? Они не увидят ничего такого, чего не видел я. Все повторится… Люди будут делать карьеру, прелюбодействовать, убивать себе подобных, воровать, совершать открытия, путешествовать… Ничего нового они не сделают и не увидят. Все будет так же, как сейчас, как сто и двести лет назад. Павлик, — Карл посмотрел на меня, и его глаза наполнились слезами. — Скажи, что оплодотворяет жизнь, что наполняет ее смыслом?
Я сказал, что не знаю. И я сказал правду. Вернее, соврал. Тем более что мне не понравилось слово "оплодотворяет".
— А я тебе отвечу. Две вещи. Это высокая цель и любовь. Цель у меня есть. И она высокая. Я всегда хотел стать композитором. Ты спросишь, почему я до сих пор им не стал? Я тебе отвечу. Я много пил. А может, таланта не хватало. И усидчивости. Ведь, чтобы писать музыку, надо дни и ночи напролет вкалывать. А я ленив…
— Моцарт тоже был лентяем…
— Моцарт был Моцартом, — печально сказал Карл и замолчал, словно уснул с открытыми глазами. Он не мигал, уставившись в одну точку. Потом глаза его ожили.
— Сейчас я просто в состоянии эту цель просто купить. И стать таким же популярным, как… как какой-нибудь Крутой или Николаев. Но нужно ли мне это? Вряд ли… Теперь — любовь. Способен ли я еще любить? После всех этих шлюх, которые высасывали из меня деньги, и ненормальных любительниц острых ощущений вроде Аделаиды, я не способен поверить ни во что…
Он помолчал.
— Спроси меня, чего мне хочется больше всего на свете. Я сам задал себе этот вопрос. Дня два назад. И поначалу не мог ответить. А сейчас скажу. Больше всего мне хочется сидеть в пустом доме у телевизора и мелкими глотками пить виски. И чтобы никто мне не мешал!
— Я тут вспомнил, как мы с тобой несколько лет назад гульнули в деревне, у тети Мани. Жара стояла жутчайшая! А мы все равно пили… Помнишь?
— Как не помнить! Ты сидел в бочке с дождевой водой и орал на всю округу, что Россию, дескать, продали иноземцам, что в ней не осталось ни одного настоящего русского, что русских заменили таджики, китайцы и лица кавказской национальности.
— А где мне еще было сидеть? В такую жару только в бочке…
— И еще ты орал, что всю жизнь мечтал поселиться в таком вот деревенском раю, воняющем курятником и коровьим навозом. "Что мне ваш Париж? Да чтоб он провалился сквозь землю! Душа горит! Плесни мне огненной воды!" Я наливал тебе мутного самогону в кружку с облупившейся эмалью, ты закусывал мятым соленым огурцом и продолжал надрываться: "Плевать я хотел на все эти ваши "Баккарди" и "Кальвадосы". Дайте мне…" И тут ты начал чихать как сумасшедший. Я так и не понял, что это такое я должен тебе дать…
— А вечером мы пошли к пруду, сели там на влажную от росы землю, и ты под лягушачье кваканье принялся читать наизусть отрывки из воспоминаний какого-то Киркевича-Валуа…
Карл вытаращил глаза.
— Киркевича-Валуа? А это еще кто такой?
— Откуда мне знать… Скорее всего, Киркевич-Валуа плод твоего разболтанного воображения. Но он настолько прочно застрял у тебя в голове, что принял образ реального литератора. Я кое-что запомнил… "А Жанна не знала больше трепета угасших чувств, только разбитым сердцем и чувствительной душой отзывалась на теплые и плодоносные веяния весны, только грезила в бесстрастном возбуждении, увлеченная мечтами, недоступная плотским вожделениям, и потому ее изумляло, ей претило, ей было ненавистно это мерзкое скотство".
Карл наморщил лоб.
— Мне кажется, это Мопассан.
— И мне так кажется…
— Тогда при чем здесь какой-то Киркевич-Валуа?
Я пожал плечами. Карл подозрительно посмотрел на меня.
— А ты не выдумываешь?
Я честно округлил глаза.
Карл продолжал подозрительно меня рассматривать.
— А какого черта ты вспомнил про все это? — наконец спросил он.
— Про что — про все?
— Про деревню.
— Наверно, потому, что соскучился по березкам…
Вот тут я сказал правду. Одно дело путешествовать, когда знаешь, что в любой момент можешь вернуться домой: стоит зайти в агентство и купить обратный билет. И совсем другое — когда ты лишен возможности вернуться. Вот тогда и начинают сниться родные леса и гробы предков.
Последние слова я произнес вслух.
В этот момент к разговору присоединился Славик. И, как всегда, удачно.
— Березки — это хорошо. Шашлык хорошо жарить на березовых углях… Запах такой, что… — Славик подкатил глаза и сладострастно причмокнул.
…Я обследовал комнату. Диван, столик, пара стульев. Ночник. Я подошел к двери. Стараясь не шуметь, открыл ее. Нащупал выключатель. Яркий свет залил туалетную комнату с умывальником и душевой кабиной. У меня хватило сил недоуменно пожать плечами.
Больше дверей в комнате я поначалу не обнаружил. Я понимал, что выход из комнаты, конечно, был, но искать его не стал (позже выход обнаружился — это был люк над головой).
Я сел на лежак и обхватил голову руками.
